Кампучийские хроники
Шрифт:
Москва. Июнь 1982 года
В провинциальной гостинице городка Щёкино, вблизи Ясной поляны я забираюсь в кровать Мэри. Она не сопротивляется. Мэри — неженка. Любить её нужно осторожно, как розу. Мэри — сплошной шёлк. Входить в неё сладостно, выходить — изгнание из рая. За окном шумит дождь. Скоро вся редакция будет знать, что я сплю с Мэри. Ну и чёрт с ними. Глория Гейнор поёт свою «коронку» — «I will survive». Мэри скромница. В двадцать семь она стыдится своей наготы, но ночью все кошки серы!
«если голос твой слышен ещё ты не спишь ты светишься бронзой раздетое лето ты манишь на свет всех крылатых в ночи но не хочешь согреть никого этим светом подражая примеру соседских глазков ты шпионишь постыдно за собственным телом но не видишь на бёдрах свинцовых оков хотя можешь увидеть даже чёрное в белом Казанова, Казанова — зови меня так мне нравится слово в этом городе женщин ищущих старость мне нужна его кровь нужна его шалость Казанова, Казанова — зачем делать сложным то что проще простого ты — моя женщина я — твой мужчина если нужно причину то это причина Казанова, Казанова…»Пномпень. Начало августа 1980 года.
Мы подвозим Женевьев к гостинице «Самаки», бывшему отелю «Руайяль», тому самому, где в декабре 1988 года был убит шотландский радикал-профессор из Лондонского университета Малькольм Калдвелл (Колдуэлл).
Калдвелл был активным сторонником Демократической Кампучии с момента её основания. Американские журналисты Элизабет Беккер и Ричард Дадмен, которых Кадлвелл привёз с собой взять эксклюзивное интервью у Пол Пота, рассказали, что после встречи с Пол Потом их привезли обратно в гостиницу, а Малькольм Калдвелл остался продолжить беседу с Пол Потом он вернулся в гостиницу «очарованный искренностью и дружелюбными манерами революционера. Журналисты и Калдвелл разошлись около одиннадцати вечера, чтобы подготовится к отъезду, намеченному на следующий день.
Два часа спустя произошло совершено непонятное: группа вооруженных кхмеров ворвалась в гостиницу, в последовавшей за этим шумной ссоре Калдвелл и, по крайней мере, один из незванных гостей были застрелены. На допросах в S-21 два не очень высокопоставленных члена партии, в конце концов, признались, что знали об этом преступлении, и косвенно указали на причастность к нему Сон Сена. Однако факты этого происшествия продолжают оставаться неясными. Одно маловероятное объяснение предполагает, что Пол Пот приказал убить Калдвелла, чтобы шотландские радикалы не смогли осудить камбоджийскую революцию. Однако беседа Калдвелла и Пол Пота была дружеской, и за считанные часы до гибели Калдвелл вернулся к себе в гостиницу, убеждённый в справедливости дела Камбоджи. Более вероятно, как предположил Стивен Гедер, профессор был убит противниками Пол Пота с тем, чтобы привести правящий режим в замешательство. Третью версию, согласно которой Калдвелл стал жертвой какой-то личной вражды между нижестоящими партийцами, тоже не следует сбрасывать со счетов.
24 декабря Беккер и Дамден выехали из Пномпеня в Пекин, как и предполагалось. Вместе с ними был отправлен и гроб с телом Калдвелла. На следующий день вьетнамцы начали наступление на Камбоджу. В нём было задействовано четырнадцать дивизий — около 100 000 солдат»
(из книги Дэвида П. Чэндлера «Брат номер один»)
Шутники говорят, что призрак троцкиста Калдвелла по ночам бродит по деревянным полам отеля «Самаки» и мешает спать его постояльцам из Международного Красного Креста, ЮНИСЕФ и многочисленным благотворительным организациям, чьи эмиссары наводнили Пномпень. «Самаки» — дорогой отель для Пномпеня 1980 года. До ста долларов за номер. Моей зарплаты хватит здесь на пять дней, Сашкиной на четверо суток и два часа.
Женевьев предлагает нам подняться к ней в номер и чего-нибудь выпить. Просто вежливая форма прощания, но Александр закусил удила.
— Шеф…, — говорит он с мольбой в голосе.
— Только на пять минут, — говорю я Женевьев.
— Муй, подожди нас немного, — говорю я нашему конфиденциальному драйверу, вкладывая ему в карман купюру в 20 риелей. Чтобы не скучал.
— Са ва, месье Виктор, — отвечает мой персональный соглядатай. Завтра он доложит кому надо, что мы имели контакт с персоналом из международного Красного Креста.
Ноблесс оближ!
Пьём виски «красный Джонни-пешеход» и уже собираемся откланяться, как в номере Женевьев, он двухкомнатный люкс, если это только можно так назвать, появляются Мари-Франс и Франсуаз.
Франсуаз — пышечка безликого протестантского типа. Мари-Франс — маленькая хиппи, словно только что явившаяся из Вудстока. На её плече попугай орущий как оглашенный «Пол Пот, Иенг Сари, Пол Пот, Иенг Сари, Пол Пот, Иенг Сари…».
Пьём виски «красный Джонни-пешеход»…
— Скажите, пожалуйста, месье Виктор, — сколько жён у русских казаков?
— Восемь, — отвечаю я, не задумываясь.
Пьём виски «красный Джонни-пешеход»…
— И часто к вам приходит чёрный понедельник, месье Виктор?
А ты шалунья моя девочка.
— Как раз через неделю, ма шер ами. Мы можем встретить его вместе.
— Но я не ваша восьмая жена, мон шер Виктор.
Рвешь подмётки на ходу, Мари-Франс. Но русские казаки куража не теряют.
В посольской лавке покупаем на одну из немногих сотенных купюр оставшейся у нас американской валюты коробку «Советского Шампанского». Слава Богу, здесь нет ни «Мюэтт», ни «Дон Периньон». Как старый конспиратор из большевиков-искровцев, прошу выписать мне товарный чек и накладную «для отчета». Шампанское мы купили якобы для банкета по случаю предстоящего торжественного открытия корпункта Гостелерадио. Потому что «наши люди шампанское в Кампучии коробками не пьют». 100 долларов — это же бешеные деньги.
Через неделю приезжаем с коробкой шампанского в гости к швейцарским барышням. Сначала всё развивается благонамеренно. Потом появляется «красный Джонни». Потом Дитер, Гюнтер и Каспар. Немцы из Красного креста.
— «Дойчен зольдатен нихт цап-царап махен унзере медхен!»
Забываем о времени. Забываем о Муе. Забываем обо всём. Сашка уходит куда-то с Женевьев. Я рассказываю о жизни в Москве. Делюсь впечатлениями от «Мастера и Маргариты» на Таганке. Меня понимают. Меня даже любят.
Появляется бутылка грушевой настойки «Сан-Вельямин». Истинно швейцарский напиток. Берегли его мамзели, как раз к чёрному казацкому понедельнику.
— Вотр санте, ма шери. Эскё ву вуле куше авек муа? Нон? Вуле ву, вуле ву, вуле ву дансе!
Танцуем рамвонг. Немцы лапают швейцарских барышень. Я тоже. Не рыжий!
— «За нашим бокалом сидят комиссары и девочек наших ведут в кабинет».
……………………………………………………………….
…………………………………………………………………
Рассвет в четыре с полтиной. Голова моя или не моя? Где я? Осторожно скашиваю глаза направо и налево. Я один в незнакомом номере на широченной кровати, под москитной сеткой. Натягиваю джинсы. С трудом попадаю в рукава рубашки. Во рту справили нужду сто кошек. Пошатываясь, выхожу из номера. В нём, кажется, замочили троцкиста Малькольма. Профессор, троцкист, призрак! — отзовись! Во дворе ни Муя, ни машины… И Пашки нет! Чёрный понедельник удался на славу.
«каждый день тебе даст десять новых забот и каждая ночь принесёт по морщине где ты была когда строился плот для тебя и для тех кто дрейфует на льдине?»И протопал я пешочком под рассветным солнцем по пномпеньским тротуарам, не обращая внимания на визжащих под ногами крыс, до нашей гостевой виллы на славной улице Самдех Пан. Добрался до заначенной возле кондиционера бутылочки «33» и вылакал её с наслаждением гашишина, попавшего к гуриям в райский сад. И пошёл я жаждой палимый к ближайшему перекрёстку, где толстая торговка продала мне за десятку американских долларов пять бутылок «33».