Чтение онлайн

«И невозможное возможно…» – эти слова Блока в самый канун Великой Отечественной Петр Павленко занес в качестве эпиграфа в свою «Личную тетрадь». И не вынужденно, а абсолютно естественно сформировался в тот тип «советского писателя», которого сегодня можно назвать «сражающимся солдатом». Причем, Русским Солдатом. Вот одна из записей в павленковской «Личной тетради», искренность и правда которой заключает тот смысловой заряд, что вольно-невольно пробуждает в сей час поразительную причастность к нашей поруганной, но все еще общей судьбе: «Бежал человек из Крыма на Кубань. – Ну скоро ли наступать начнете? – спрашивает. – Ведь ждет народ. – Рассказывает: в Симферополь пригнали немцы моряков, раненными попавших в плен под Севастополем. Шли они все в крови, привязанные один к другому. Шли как плот. Только показались на Пушкинской улице, сразу же во весь голос запели «Интернационал». Конвоиры открыли огонь по песне. Раненые и убитые припали к земле, но оторваться от живых не могут, привязаны. А головные кричат: «На юте! Не отставай!» и, как бурлаки, тянут за собой убитых и раненых. И идут, будто у всех одно тело, и все поют и все покрикивают: «На юте! Не отставай!» А народ на тротуаре вдруг распрямился, закричал и – запел… Это пришла Победа…»

Кубань, как и Крым, были для Петра Павленко родными. «Кубанские рассказы», вышедшие в Краснодаре (издательство «Большевик») в 1944 году, пожалуй, и поныне являют ту «зияющую вершину», до которой кубанской словесности еще тянуться и тянуться. В письме Леониду Пасенюку от 13 мая 1951 года (ровно за месяц до своей кончины) Петр Павленко писал: «Рассказ «худ»: видны ребра. Нужно нарастить «мясо деталей». Психологических…».

Психология, как известно, наука о мире и человеческой душе. И если под творческой «худобой» молодого кубанского литератора Петр Павленко разглядел синдром «ухода в себя» или, скажем определеннее, червоточину внутреннего полудиссиденства, ломкую малодаровитость отщепенчества, то он обозначил и гипотетический выход. По крайней мере, о творческой наклоненности павленковского «наставничества» и его предчувствии грядущей вибрации «общих стен» можно судить по письму Всеволоду Вишневскому от 7 октября 1946 года: «Я здесь, в Ялте, один. Со мною только газеты. Читаю подряд Постановления ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград» и «О репертуаре драматических театров», о «Леди Макбет» и «Сумбуре в музыке», о Хазине, Зощенко и Анне Ахматовой в докладе Жданова, резолюцию ССП, интервью Сталина… Это одно, и оно – единое. Хочу набросать статью: «Что я извлек из решений ЦК?» Все пишут о том, как сейчас плохо. Действительно, вредны аполитичность, вялость, уход в подглядывание, в распахнутый, как бы нарочно, альков. Хороши – политичность, ярость, созидательная смелость. Хищное избранничество, пещерный комфорт и филистерство, как у Вирты, приводят к раскачиванию. А решения ЦК хороши тем, что признают нас служивыми, государственными людьми, и награждают материалом всегда свежим – бесконечно родным народом…».

15 марта 2011г.

Притяжение «Недотыкомки»

1.

В 1835 году Евгений Абрамович Баратынский (1800-1844) написал стихотворение «Недоносок». Тогда это понималось как «мертвоживорожденный» или «выхоженный» и звучало так: «Я из племени духов, Но не житель Эмпирея. И едва до облаков Возлетев, паду слабея. Как мне быть? Я мал и плох; Знаю: рай за их волнами, И ношусь, крылатый вздох, Меж землей и небесами…».

На первый взгляд, этот возглас неполноценного, ущербного духа не должен был задержаться, точнее, продлиться во времени. Однако самоощущение прозябающего отчаяния, саморазрушительное побуждение к тому, чтобы не остаться «живым во гробе», оказалось практически тут же подхвачено Бенедиктовым: «Нет! При распре духа с телом, Между верою и знаньем, Невозможно мне быть целым, Гармоническим созданьем, Спорных сил разорван властью, Я являюсь весь в лоскутьях. Там и здесь – отрывком, частью. И теряюсь на распутьях…».

Обрывок, часть целого подменили целое и у Дмитрия Владимировича Веневитинова. Несмотря на то, что этот неразвернувшийся талант ушел безвременно от тривиальной простуды, Герцен поместил его «раздвоенное бытие» в один ряд с Рылеевым. «Убит обществом…» – заметил он, и, как бы невзначай, но тем не менее безраздельно и далеко наперед дал толчок тому, что станет в России могучим поветрием – вампирической эгоцентрике, состоящей в торжествующем освящении всяческой дисгармонии.

2.

«В поле не видно ни зги. Кто-то зовет: Помоги! Что я могу? Сам я беден и мал, Сам я смертельно устал, Как помогу?..». Это Федор Кузьмич Сологуб (1863–1927), замкнутый на своей «лишенности», ищет опору, не исключающую «низших приемов» в достижении цели и «совмещения несовместимого». Приведенные строки относятся к 1896-му году. А вот к 1900-му: «Лила, лила, лила, качала Два тельно-алые стекла. Белей лилей, алея лала Бела была ты и ала…». Музыка, сквозь которую не сразу угадываешь женщину, наполняющую бокалы вином, имитирует магию гармонии, ибо, по слову Иванова-Разумника, выражает синдром сластолюбивого автора, скорее кокетничающего с живой жизнью, чем живущего в натуре.

В 1905 году в журнале «Вопросы жизни» увидел свет роман Федора Сологуба «Мелкий бес». Там главное действующее лицо – Недотыкомка. Это своеобразная галлюцинация, точнее, проекция героя, гимназического учителя по имени Передонов, и повествователя, попавшего под власть деструкции, завладевшей зашатавшимся и растерявшимся миром. Недотыкомка – не человек и не монстр, а антроморфное биотворение, как бы явившееся из тумана притязаний, собственной самооценки и иллюзий. И превратившееся в нечто эфемерное и злостолетнее одновременно. Сологуб воспроизвел образ Недотыкомки в манере выворачивания всего заурядного наизнанку. Или, говоря по ученому, следуя эстетике безобразия, которое в его личном бытовом пространстве сыграло роль «божьей помощи» и «ангела-хранителя».

Россия для Сологуба явилась логичной в своем проявлении алогичностью. Проще, формулой 2х2=4, отягощенной гуманитарно-традиционной вещностью. Взорвать эту вещность, и в рамках нерушимой традиции освободиться от внутренней требы извечного у Сологуба выступило в качестве сверхзадачи. В итоге классическая тема любви обрела характер алчного растления, нравственные нормы – вывернутой целесообразности, а деятельная незашоренность – симптоматику той идиотии, в наклонении которой немало и «человеческого, слишком человеческого».

Абсурд Сологуба, подчеркнем еще раз, – это определение меры неизвестного не через усложнение жизни, а, напротив, ее безмерное упрощение. О Председателе уездной управы автор, например, пишет: «Он был весь как бы из двух половинок… Казалось, его живая душа кем-то вынута, и на ее место вставлена… сноровистая суетилка». Вообще, все герои «Мелкого беса» тусуются, «словно спеша окончить к сроку заданный на сегодня урок». Действовать, самопроявляться, истошно маневрировать, пока не кончится механический завод – вот способ существования всего и вся в гуманитарно-антигуманитарном пространстве Сологуба.

«Мелкий бес» переполнен негативом – культурным, социальным, криминально-курьезным. Но вот что поразительно: несмотря на изобилие отвратного, его кошмарный фокус наполнен позитивом – готовностью повествователя превратить непотребное в сферу небесного. Если принять во внимание, что со временем все сущее и впрямь становится ностальгически-наводящим, то в сегодняшней стихии «относительности» Сологуб и его Недотыкомка не менее сервильно-насущны, чем, скажем, тот же шоу-бизнес без кавычек или «Единая Россия» в кавычках. Попсово-агресивной вакханкой, умащивающей либерально-ритуальный клан со всеми его «свечками, лампадками, ладаном, ризами», пронеслась по постреформируемой России сологубовская Недотыкомка. А вослед за нею в иступленном дионисийском танце пришлепнули себя по парадному месту, самообнажились и хищно самоутвердились сонмы и сонмы «окутанных светом» партии власти менад. И продемонстрировали абсолютную сращенность правителей и поп-культуры, ибо реплика Волочковой desnuda – Волочковой обнаженной – на Центральном Телевидении по поводу того, что «Единая Россия» не столько устойчивый оборот речи, сколько устойчивая ложь, обернулась самым тоталитарным «изыманием». Все каналы ТВ, захваченные показом невиданной доселе наготы Анастасии Манящей, вдруг оставили ее – как бы захлебнулись. И почти спазматично перевели стрелку на Аллу Борисовну, хотя в одном взмете волочковской ноги обольстительной обнаженки неизмеримо больше, чем во всем эротическом ТВ-шабаше. Включая, разумеется, и Приму с ее разверзнутыми чреслами, вызывающими чуть ли не обонятельное ощущение распада…

Сологубовская Недотыкомка в сей час – это и дискурс, и идеология. Она не познается словами, ибо являет себя в невербальном знаке, подобном гексограмме. Примечательно, что само имя «Сологуб» поэту-декаденту дал Аким Волынский. А настоящее имя у его отца было даже не Тетерников, а – Тютюнников. Факт переименования сугубо внутрицеховой, но субъект после обретения знаковой фишки увидел себя объектом. И, преодолевая состояние «недо», предался саморыхлению, пересеиванию «праха» и собиранию неучтенных драгоценностей. Рассказывая о своей первой встрече с Тютюнниковым (Сологубом) в 1896 году, Иван Алексеевич Бунин свидетельствует: «И вот что произошло: уходя, бородавчатый господин вдруг задержал мою руку в своей и неожиданно ухмыльнулся; на мой же вопрос о причине этого смеха глухо ответил: «Я тому смеюсь, что все гадаю: любите ли вы мальчиков…».

Сологуб одним жестом – терпким опылением провокатива – перечеркивает свой провинциально-чиновничий зауряд-облик. И, пробив толщу обезличенности, являет нечто экстраполярное, сигналящее из «жидкого ада». Двадцать лет спустя, в 1916 году, тот же Бунин, оказавшись у Сологуба на званном вечере, так ресублимирует его эго-свободу, развившуюся из своевольных флюидов: «Он давно уже был славен, жил в достатке и собирал знаменитостей. В этот вечер знаменитостей было много. Были Горький, Андреев. Но хозяин не появлялся, предоставил принимать гостей Анастасии Николаевне Чеботаревской… Когда же вошел, то я глазам своим не поверил, на нем был смокинг, смятые и вытянутые в коленях панталоны, зеленые шерстяные носки и лакированные туфли со сбитыми каблуками…»

Бунинское наблюдение архиважно тем, что содержит в себе привкус трагифарса, отдающего поистине современным исходом. Не только вегетативно-эмоциональным, частным, а и, позволим выразиться, высокоорганизованным, доходящим до фатальной клоунады дня сего. Очень скоро жизнь Сологуба, как и уловил Бунин, оказалась в эпицентре «ревущей воды и свистящего ветра». 23 сентября 1921 года Анастасия Николаева Чеботарская в приступе душевного недуга, воспользовавшись отсутствием Сологуба, покинула дом. Оказавшись на дамбе Тучкова моста, она прилюдно бросилась в речку Ждановку. Помочь ей никто не сумел, и только 2 мая 1922 года одна из льдин вынесла тело Чеботаревской на Петровский берег. Сологуба позвали на опознание. «Это она…» – признал он, и, надев на палец Анастасии Николаевны ее кольцо, – поспешно удалился.