Канашкин В. Азъ-Есмь
Шрифт:
3.
Федю Тютюнникова, пока он не стал Сологубом, исправно наставляли. В 1891 году 20 сентября (Сологубу 28 лет) он сообщает сестре Ольге, что не хотел идти к ученику по темноте и по грязи. «Однако маменька очень рассердилась и пребольно высекла меня розгами… Пришел я к ученику в дурном настроении, припомнил все его неисправности и наказал розгами очень крепко. А тетке, у которой он живет, дал две пощечины за потворство и строго наказал сечь почаще…».
Эта реакция – сечь почаще – у подвергшегося розгам Сологуба не от природного зла. Это от позыва служить господствующему тезису в эгоцентрических рамках «про» и «контра». То есть, то экстатическое волеизъявление малого телом и духом «обрывка, обноска, огрызка», что вкупе с его дальнейшими гуманитарными сентенциями («паскудными детищами скудного воображения», как скажет он позже) и психоделическими заурядностями образовало почти мистическое инобытие. Или фамильярно-спиритуальную Недотыкомку, о создателе которой Илья Эренбург в 1923 году в «Портретах современных поэтов» высказался так: «Когда мы видим гастронома, что с удовольствием поглощает тухлые яйца, мы имеем дело не с безвкусием, а с извращенностью…».
4.
Бесспорно, разные эпохи, образуя историческое течение, только формально переходят одна в другую. В реальности же они хаотичны, сталкиваются и поглощают друг друга. И все же с Сологубом нас сближает не просто понятийная парадигма, а ее живой, новогуманитарный смысл. Его Недотыкомка в наши дни – это восприятие русского исторического бытия с позиции гипертрофированного и выветренного Эго. Именно Недоносок – Нетопырь – Недотыкомка, затребовав максимальную долю комфорта и привилегированного имиджа, как бы самим скровом своего существа в сей час возводят интимный, личностный Дворец Благоденствия. То есть Россию без начал и концов, где калейдоскоп педалируемых начинаний: сделать вот это, и это, и это – на глазах превращается в громоздкую, искусственно склеенную Нежить. В безголовое тулово с одной-единственной катехизисной установкой: продолжать смачный демонтаж, точнее, Большую Коррекцию, позволяющую обособленной особи приспособиться к квази-реальности.
В статье «Предчувствие бури» Исраэль Шамир с изрядной долей иронии называет Медведева и Путина «цветными симулякрами» («Завтра», 2011, № 13). В принципе, высокоинтеллектуальный публицист из Тель-Авива не ошибается. Однако, выставив на обозрение обоюдный, дирижируемый извне атлантизм тандема, он упускает, что и Медведев, и Путин необычайно глубоко чувствуют постнациональную и постнародрую подсветку. Что именно под воздействием неуничтожимого русского света они прибегли к страховочному типу управления, этой дуальной химере, явившей новейшую комбинацию Недотыкомки.
Как показал ход событий, особенно ливийский военный театр, сюжет двоевластия в России обернулся проблемой двойничества. То есть того подгримированного самозванства, когда на индивидуально-подкожном уровне у каждого из дуумвиров стало отслаиваться его теневое «Я» и заменять собою изначальное. Путин-антипод и Путин-соратник «зеркалят» собственный оригинал и заставляют оригинал «зеркалить» себя, двурушничающего. Медведев-антипод и Медведев-соратник проделывают, практически, то же самое, только с нажимом на то, что в натуральной медведевской конструкции вроде бы дремлет и призрак чего-то более значимого. Но на поверку оба спаринг-партнера, выпаривая из своей дипломатии расхожие арт-проекции, вызывают в сознании облик средневекового придворного шута. Того таинственного отражения монаршей тени, что во все времена являло некий ключ к двойничеству во власти как точке кричащего неравновесия.
Согласно философскому словарю, двоевластие – «острейшее проявление раскола общества, народа и власти, правящей элиты и локальных сообществ, выражающееся в стремлении расколотых частей сформировать свои центры…» У Льва Троцкого в его эссе о двоевластии как явной фикции говорится еще более категорично: «Двоевластие не только не предполагает но, вообще, исключает дележ власти на какое-то равновесие…» Нам, привыкшим к ощущению иллюзорности происходящего, подобная констатация представляется несколько опасной, а потому нежелательной, и мы с готовностью пускаем ее по ведомству подозрительного элемента. А между тем, пресловутое «два в одном», – и мы это осознаем с нарастанием, – вполне актуальная мета-реминисценция из «Мелкого беса», где в зловещей, исчерпанной реальности «люди облаивают друг друга», «собаки сально хохочут», «деревья не дают тени», «любовь трупцем попахивает…» А Недотыкомка – как смещенное сознание – кружит, заметает следы и «околпачивает»…То есть вольно-невольно как бы доструктурирует образ тандема, продолжающего свое иррелевантное шествие.
5.
В вышеупомянутой книге Ильи Эренбурга «Портреты современных поэтов» читаем: «Прежде, чем открыть для себя Сологуба, я представлял его не то индусским факиром, не то порченной бабой-кликушей. Увидев впервые, сильно разочаровался…» И в самом деле, встретившись с автором «Мелкого беса», Эренбург оказался поражен его предельным прозаизмом. Было очень трудно поверить, вспоминает мемуарист, что легализуемое сладострастие, строгая система разрушительной логики, театрально-пакостническая плоть, гуманитарная абсурдистика, мягкие гомосексуальные наклонности, наконец, рационально-деструктивная правильность исходят от этого безликого дидактика и моралиста…
Русское сознание текущих дней – это архитрагическое сознание. Но трагичность эта постоянно снимается и нейтрализуется мощным «паяцтвующим» началом. «Мелкий бес» и Недотыкомка в этом контексте – нечто вроде сниженного квази-Евангелия, которое реализует себя в сочетании карнавально-высокого и мизерабильно-низкого. Более того, именно эти два контрапункта – хохмящая высота и безмерная низость – определяют саму архитектонику текущего бытия.
«Мир прекрасен и в отчаянии!..» – проговорил постреволюционный Александр Блок. Ему было плохо не от того, что ему плохо, а от того, что другим еще хуже… Мог ли испытывать подобное Сологуб? Нет, создатель Недотыкомки мог произнести только то, что многократно повторял перед смертью: «Мне бы еще походить по этой земле…» Живший вместе с Сологубом в Детском Селе Разумник Васильевич Иванов, критик, теоретик и литературный историк, вспоминает, что в 1927 году, на исходе своих дней, Федор Кузьмич превратился в того, кем и был – рефлектирующего Федю Тютюнникова, будто непроизвольно ронявшего бесхитростные слова, стекавшие с застенчивой души, и лепившегося не к отраве суеты и яду комфорта, а жизни-смерти без ложных представлений.
В своем стихотворном сборнике «Пламенный круг», вышедшим вместе с «Мелким бесом», Сологуб предсказал:
Я зажгу восковую свечу
И к творцу моему воззову,
Преклоняя главу и колени:
Бытия моего не хочу,
Жития моего не прерву,
До последней пройду все ступени.
В контрастном мироощущении дня сего такое заклинание: «Жития моего не прерву…» – позиция столь же отвечающая реальному моменту, сколь и предельно чреватая. Дело в том, что явленная на сейчас «распря» между Россией Великой и Россией Комфортной, открывает не бездну, а безумие «Недо» – духовного лишенчества, дуального отщепенчества, репрессивного девианства. Намерение нашего достославного тандема «до последней пройти все ступени» – это модификация отсроченной смерти: цепная реакция мутаций, что неизбежна при вхождении во Всемирное Государство. Это окончательная утрата русскости как ощущения собственной страны и собственного народа. Это самоотречение не ради «высшего» в нас, стремящихся быть Великой Россией, а ради «низшего» – России Комфортной. Того сияющего на торжище Мутанта, что сплачивает генно-модифицированных вокруг Тандема, «идеального» в своем мини-различии, и лишает святого-святых – национальной идентичности как судьбоносного «верха».
В одну из благословенных минут, прервавших центробежную активность, Сологуб-Тютюнников проронил: «Разъединить себя с другим собою Великая ошибка бытия…» Эти слова животворны. Однако нам вряд ли стоит обманываться в отношении Медведева-Путина: они были и остаются в той мере партнерами по сговору, в какой подчиняются своему нано-конформистскому Эго. Ведь для «Недо» все, что ему сопротивляется или противостоит – противоправно, противоестественно, несовременно…
13 апреля 2011г.
Пункция «прото»
1.
Коммуникабельно-галантный россиянин с эльфоподобным кошерным телом, натренированным обаянием и кичливо посаженной головой – таким видится с экрана ТВ Дмитрий Анатольевич Медведев, взявший курс на Трон единоличного российского Арт-Менеджера. На мартовской Встрече со студентами МГУ (2011) он, вспомнив свои былые преподавательские обертоны, рассказал, как студентка юридического факультета ЛГУ, которой он поставил «отлично», на выходе из аудитории вдруг приостановилась и с нарастанием, переходящим в «фортиссимо», прокричала: «Люблю!..» Эта реакция благодарной студентки, как и пикантное «эсхато» Президента, не коробят своей тривиальностью. На последовавшей вскоре другой Встрече, на этот раз, как было отмечено, с деятелями современного искусства (24.03.2011), Дмитрий Анатольевич не просто пролонгировал свой имидж покровителя молодых и сердцееда, а и задал чаемому статус-кво дополнительный импульс. «Сила Президента как раз и заключается в том, что он может подписывать бумаги, которые трудно игнорировать…» – сказал Дмитрий Анатольевич. И, что называется, изысканно и афористично вознес свой манифестированно-авторитарный китч на вершину недогматической диалектики.
2.
Имя-фамилию «Медведев» очень многие воспринимают как нечто самородное, сакрально-народное, напоенное русской силой и русским духом. Однако в реальном самопроявлении ничего таежного, берложьего, сказочно-топтыгинского у Дмитрия Анатольевича нет. Он весь из экспрессионистких полотен Марка Шагала, персонаж, парящий над мистериально-лунной местечковой диспозицией, и через бундовские эксцессы, большевистскую неистовость, полудисиденсткое самообольщение, постсоветский партийный суицид пробившийся к «своей звезде». И его родовая отметина – не варварская греховно-покаянная молельня, а пламенная неугомонность, ищущая себя в поиске параллельной Родины и преодолении всего глухого и косного. Причем, не только местечкового, ставшего анахронизмом, а и того, что генерализовалось в Большой Традиции.