Канатоходец, или После постмодерна, Вольфсон Борис

Канатоходец, или После постмодерна

Вольфсон Борис

Шрифт:

Наше болото

Покой и стабильность - зелёная тинада звон комариный - кулик-патриот,ничуть не смущаясь, что из карантина,родимым болотам осанну поёт.А воздух свободы, товар санкционный,как столб на границе, стоит недвижим,не смея нарушить наш не порционный,но и не вполне санаторный режим.С закатного солнца сойдёт позолота,а мы выбираем покой и уют.Кулик, запевая, похвалит болото,и хором лягушки ему подпоют.Болотная гладь не нарушится встряской,все звуки туман поглощает сырой.И только брожение - где-то под ряской -даёт себя знать пузырями порой.

Нарушитель закона

Жизнь состоит из разочарований.Но всё же, чтобы разочароваться,я должен быть сначала очарован.А это значит, так как жизнь конечна,что, очарован будучи, однаждымогу я роковую цепь событийпрервать, нарушив парности закон.Я был бы рад подобному раскладу.Пускай впаду я снова в заблужденье,но, если повезёт, могу об этоми не узнать, финальный матч с судьбойсчитать победным, мяч забив в воротаи не успев ответный пропустить.

Декадентское

Она говорила: – Нам лучше расстаться,бессмысленно длить эту сладкую муку.Когда отменить невозможно разлуку,не проще ль с любовью скорей расквитаться?А он отвечал: – Эта сладость слиянья,пусть болью, но всё же останется с нами.Мгновенье, продлившись и став временами,вовек не утратит былого сиянья.А после друг друга они не встречали.Он тут же догадывался об ошибке,когда не её узнавал по улыбке,точнее по отблеску тихой печалив глазах, а порой ему чудилось платье,он вздрагивал, голос услышав в трамвае,и вновь сознавал невозможность объятья,ни боли, ни сладости не забывая.

Предзимье

Слякоть, но местами лёг снежок,прикрывая выбоины в плитке.Мне б найти какой-то затишок,мне б забиться в домик, как улитке.Вход законопатить, чтоб сквознякдом мой не выстуживал, и сыростьне пересекала строгий знак«Стоп» и на ночёвку не просилась.Чтоб не видеть мелочной вознии не слышать клацанья затворови чтоб о политике – ни-ни –никаких досужих разговоров.Снег с дождём – в окно летит заряд, -ночь не принимает апелляций.Но не зря в народе говорят,что планета будет накаляться.Верю я, что завершив дела,холод отползёт подобно змею,и пускай хоть чуточку теплая дождаться всё-таки сумею.

Лодка

Памяти Сергея Петкова

Лодка моя – завиток на бумаге,мушка, в янтарной застывшая влаге,звук угасанья гитарной струны,штиль и безвольно повисшие флагипесен моих не узнавшей страны.Лодка – моя предзакатная дымка,смазанный росчерк случайного снимка,след безнадёжной слезы на щеке,в вечности канувшая анонимка,рыбка, оставленная на крючке.Берег не виден, расчёт на везенье,лодка – мой призрачный шанс на спасенье,надо бы вычерпать воду, хотянечем и незачем, - дарит забвеньеморе, качая меня, как дитя.Тихо, как в сон, погружаюсь под водуи изменяю дыханья природу,лодка уже над моей головой,парус, впитавший вечернюю соду,сном на верёвке висит бельевой.

Баратынский

Я как перо, потерянное стаей,годящееся только для игры,и стебель, что, сквозь камни прорастая,готов творить зелёные миры.Я краткий миг и бесконечный поиск,я исчезаю раньше, чем возник.Я всё-таки успел на скорый поезд,хотя не факт, что пустит проводник.Я колесо – но вовсе не фортуны,я грязь и брызги из-под колеса,вибрирую, как сорванные струныдождя, что ловит лесополоса.Я серых туч угрюмое свеченьеи радужная плёнка на воде.И бесполезно спрашивать, зачем ярассыпался повсюду и нигде.– Мой дар убог, и голос мой негромок, -мои слова, рождённые не мной.Я лишь чужой метафоры обломокили осколок рифмы составной.Ни славы не снискал себе, ни денег,а сделал ли хоть что-то для страны,поймёт потомок или современник,глядящий на меня со стороны.

У воды

Тебя у воды вспоминаю босую,такой, как тогда отражала река, ипо памяти щепкой портрет твой рисую,но долгую линию не замыкаю.Шлепки о песок, и шуршанье, и лепет,и даже как будто негромкие плачи…Волна, набегая, и чертит, и лепит,и тут же смывает и строит иначе.А жёлтый песок и зелёные нити –лишь фон для мистерии; яркие блики,прозрачные тени и мячик в зените –страстей, охлаждённых волною, улики.Вины за собою признать не желая,бреду одиноко вдоль кромки прибоя.И рядом волна шелестит, как живая,как та, что недавно прощалась с тобою.Я шёл по песку, я берёг свои брюки,а ты - босиком и походкой небрежной,с волною, как с символом скорой разлуки,играя беспечно на ленте прибрежной.Теперь твой маршрут повторяют стрекозы,меняя в полёте структуру и моду,и пчёлы, пополнив запасы глюкозы,гудят ради звука; на чистую воду,фасеточных глаз своих не отрывая,выводят меня и с искусством жокеяседлают эфир, и змеится кривая,которую щепкой черчу на песке я.

Океан

Рвал ураган канаты в клочья,тянулись чайки на шпагат,и волн косматых стая волчьягнала на скалы наш фрегат.И как фигляр, меняя лики,от непрерывной качки пьян,гремел не Тихий и Великий,а Окаянный океан.В морской болезни и боязнине завершить свои труды,корабль отдавался плазмеу скал вскипающей воды.Но жертвой гибельных традицийнам стать, как видно, суждено -почти у берега разбитьсяи лечь обломками на дно,чтоб шторм сменился постоянством,погасла горькая звезда,и с океанским окаянствоммы распростились навсегда.

Мои капричос

Сон разума рождает чудовищ.

Франсиско Гойя

Я плохо сплю. Сон разума недолог.Восстановив контроль над подсознаньем,чудовищам, живущим в нём, родитьсясознанье не даёт. Мои капричос,бумаги не достигшие, в мозгу,как в клетке, остаются – и рычат,и мечутся, и рвут его когтями,и полыхают жёлтым и лиловым…Я говорю: «мигрень», – и сон зову,как Гойя, чтоб позволить наконецчудовищам мой мозг больной покинуть,родиться и, оформившись в слова,зажить своею собственною жизнью,меня освободив – пусть ненадолго.Надолго я и сам бы не хотел…

Лучшее применение

Я заметил, что не слишком ценит шутки мой читательпотому что принимает всё за чистую монету.А уж я их штукатурю, отыскав в чулане шпатель,и раскрашиваю ярко, чтоб потрафить интернету.Но один солидный дядя мне сказал в сердцах однажды,что ирония – как выдох, а поэт хорош на вдохе.Если лирикой не может утолить он нашей жажды,пусть в коробке засыхают иронические блохи.Видно, злоупотребляя непрямой своею речью,я читателя запутал, с панталыку сбил и с толку.Мной читатель изувечен, и, кляня своё увечье,будет прав, коль книжку эту не поставит он на полку.Времена теперь такие, что не терпят проволочки, -сам понять не успеваю, что там в рифму я буровлю.Лучше, выдрав все страницы, навертеть из них кулёчки,сумку семечек нажарить и открыть с утра торговлю.Вот тогда-то наконец-то кто-то мой сарказм оценит:развернув кулёк, разгладит и, с ухмылкою лихою,декламировать возьмётся эти вирши, как на сцене,и не сразу в урну бросит, а наполнив шелухою.

Ритуалы

Быть атеистом нынче неприлично!Не то чтоб это было под запретом,но всё же, согласитесь, вызываетсомнение: лоялен ли субъект?Его ведь, по большому счёту, веритьникто не заставляет, но креститьсяи говорить «Христос воскрес!» он должени отвечать «Воистину воскрес!».Коль ты живёшь в России, ритуалыты должен соблюдать, чтоб добрых гражданне оскорблять своей неверной веройили её отсутствием. Хотяникто к тебе пока не лезет в душу –причём «пока» здесь ключевое слово.Поэтому не верь, но притворяйся –и можешь жить спокойно. До поры.Всего-то дел: крестись тремя перстами,а коль военный, то носи фуражкуи, козыряя, знай, что честь ты отдал, –её, возможно, кто-то подберёт.

1 2 3 4 5 6

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Канатоходец, или После постмодерна

Вольфсон Борис

Шрифт: