Чтение онлайн

– А это, Никита Григорьевич, как звезды скажут. Может и год идти. Ехать туда надо...

Никита изучающе посмотрел на камердинера, а потом его как прорвало.

– Я уже два дня потратил на -эту нелепую историю. У меня сейчас жизньвот, - он вскинул голову и схватил себя за шею, - поджимает! Завтра в академии обсуждается регламент. Иван Иванович внушает, чтоб три раза в неделю собираться для обсуждения дел. Куда там- он махнул рукой.
– Разве их уговоришь? А завтра полный сбор - Разобраться надо с регламентом. Что это за академия такая, в которой пятнадцать учеников. Сорок- это уже число! При них пять профессоров, шесть академиков и восемь адъюнктов. И не меньше! Ты слышишь, Гаврила?

– Куда уж меньше...
– отвлеченно вздохнул камердинер.

Никита опять было начал кричать, но Гаврила перебил его:

– Не надрывайтесь, ваше сиятельство. Устанете без пользы. Вам силы для других боев нужны, а в Псков поеду я.

– Ты? Но это же смешно? Что ты там будешь делать?

– Никакого смеха. Узнаю, когда престарелая тетка померла, когда похороны, где барыня Мелитриса. Словом, произведу там обсервацию, а коли барышня в Петербург запросится, то возьму ее с собой. Мелитриса девочка зело славная и вельми добрая. Как бородавки на руках вывела, так и письмо мне написала.

– Вот как? Ты никогда мне об этом не говорил. И что же она тебе написала?

– В шутку все обернула, - Гаврила взбил черные с проседью бакенбарды.
– Просила рецепты приворотного зелья. Мол, во фрейлинском деле это предмет первой необходимости.

– Дал?

"Какой такой необходимости?
– подумал Никита.
– А вдруг все-таки это побег с мужчиной? Чушь... Не может быть!"

Гаврила не заметил напряженного лица барина.

– ... компоненты самые простые: просо, тертый мел, сода, еще кой-чего, чтобы стомах * лучше работал. А вообще-то сапфир надо на пальце носить. Сапфир возбуждает к носителю симпатию и любимство.

– Не надо было попусту расточать, - проворчал Никита, вспоминая о гордости Гавриловой коллекции- звездчатом сапфире, которым откупились от следователя Дементия Палыча.

– Конечно- увы! Но не будем рыдати...

Гавриле перевалило за пятьдесят пять. Сейчас сказали бы- вошел в сок, заматерел, а в XVIII веке говорили - старость, матерели тогда значительно раньше - Он по-прежнему был верен ретортам и колбам, перемешивал "различные компоненты", лечил людей, только рецепты давал не по-латыни, а на языке предков. "Ближе к смерти,. ближе к отечеству... В его земле желать..." Никиту несказанно раздражали Гавриловы доморощенные рассуждения о смерти, в которых он угадывал не столько уважение к предмету, сколько преждевременное кокетство. Рано помирать-то! Со старославянским камердинер расправлялся так же, как прежде с языком древних латинов. Он говорил важно: "Боли стомаховы утолять надобно алчбой, * но не лекарствами"... или, скажем, рекомендация Ивану Ивановичу: "Целить желитву * * его может лишь брашно * * * духовное". У Никиты хватило ума не передать эту рекомендацию Шувалову. Гаврила ведь поругивал "фрязей * * * * - изуграфов", то есть итальянских художников, как-то: Рафаэля, да Винчи, Беллини, да что перечислять - всех! Поругивал, потому что у них этого самого "брашно духовного" было маловато... Вообще, Гаврила стоит того, чтоб рассказать о нем поподробнее, будет возможность автор посвятит ему целую главу.

* Алчба - голод.

* * Желитва - печаль.

* * * Брашно - пища.

* * * * Фрязи - итальянцы.

____________

На следующее утро, заложив малые сани, прозванные в память навигацкой школы шхер-ботом, камердинер отбыл в усадьбу Котица, что под Псковом.

Явился он через пять дней, один, в настроении весьма отличном от прежнего: мрачен, испуган, возбужден настолько, что Никита не сразу понял, о чем он толкует, хотя по его утверждению всю дорогу от Пскова до Петербурга он только и делал, что обдумывал происшедшее и как он об этом расскажет.

– Никакого погребения! Старуха от старости умом тронулась, но жить будет долго. Лидия сребролюбивая, злата алчущая...

– Попроще, Гаврила...

– Жадна она, как кащейка... кость худая, персты цепкие! Ей до девочки и дела нет. Не приезжала Мелитриса - вот и весь сказ. А усадьба справная, Лидия-скареда только и думает, как девочку нашу со свету сжить...

– Гаврила, да будет тебе. Что ты, право, плетешь?
– ворчал озадаченный и испуганный Никита.
– Как она может сживать со свету Мелитрису, когда между ними расстояние в триста верст?

– Ладно... не будем об этом... не спорю, - звонко и ясно прокричал камердинер.
– Вот о чем надо думу иметь... Никита Григорьевич, поверьте старику. Долго жил, много видел... Раз человека нет ни дома, ни в службе, ни, прости Господи, в проруби, то ищи его в Тайной канцелярии.

– Гаврила, со мной была совсем другая история, - терпеливо пояснял Никита.
– Кому может понадобится девочка, почти ребенок, фрейлина государыни и дочь героя войны?

– Тайная канцелярия- каты и тунеядцы ядовитые- на такие мелочи не смотрят. Бестужев ваш арестован? Значит, сейчас любого можно брать. Одного не понимаю, зачем ваша принцесса про смерть тетки выдумала?

Никита опять поехал во дворец для беседы с гоф-мейстериной. Ждать пришлось долго. Дежурный камер-фурьер сообщил, что государыня в синей гостиной забавляется в карты, а гофмейстерина при ней.

Карточные забавы продолжались до восьми часов вечера. Никита терпеливо ждал, сидя на подоконнике в узком коридорчике. Остывшая, изразцами крытая печь давала мало тепла. Влажные мартовские ветры надули снега в оконные щели. По ногам дуло, где-то пищали мыши, а может быть, замерзший, измученный долгой зимой сверчок пробовал голос. Никита думал о Мелитрисе. Надо было самому ехать в Котицу. Что дали эти бесконечные обсуждения регламента? Ничего... Для многих это только способ встретиться и поточить лясы, а он пропустил возможность поговорить с этой сушеной мумией Лидией. Пусть она не знает, где девочка, но она могла бы рассказать о каких-то общих знакомых, их местожительстве. Где бы ни была сейчас Мелитриса, можно себе представить, как ей одиноко.

Принцесса Курляндская появилась в дальнем конце анфилады, она двигалась со свечой в руке, по стене с заснеженными окнами за ней кралась причудливая, похожая на одногорбого верблюжонка тень. Увидев Никиту, она явно смутилась, а может, огорчилась и сразу, не приглашая его в апартаменты, начала обиженно шептать:

– Ну вот вы опять пришли. И так поздно. Ведь можно было дождаться утра. Вы опять будете меня спрашивать, а я не знаю, что сказать. Все, что случилось с Репнинской, - мой недосмотр, но сейчас нам остается одно ждать!

– Зачем вы сказали, что Мелитриса в псковской усадьбе?

– Но она действительно там, в своей Котине.

– Мой камердинер ездил туда. Тетка жива, Мелитрисы там нет.

– Про тетку я выдумала, - созналась принцесса без признаков раскаяния.
– Тогда я не могла вам сказать, а сейчас скажу... Это любовная история. Ее похитили! Будем надеяться, что похититель отведет ее под венец. И мы все узнаем.

– Значит, похитили? И вы говорите об этом так спокойно мне... ее опекуну? Я не верю ни одному вашему слову.

– Это ваше право, - принцесса поджала губы.
– Только зачем вы тогда спрашиваете?

На принцессе Курляндской было серое платье с длинным лифом и открытой по моде шеей. На цепочке висел маленький гранатовый крестик, а рядом с ним пульсировала голубая жилка. Принцесса поймала взгляд Никиты, зябко закрылась шерстяным платком. От неловкого движения воск из свечи пролился на паркет.

– Принцесса, ваше сиятельство... Мелитриса арестована?
– тихо спросил Никита.

– С чего вы взяли?
– она почти взвизгнула, и это было так непохоже на ее обычные, мягкие интонации.
– Я ничего подобного не говорила. И не ходите ко мне больше. Не ходите!
– она быстро прошла в свои комнаты и плотно закрыла дверь.