Чтение онлайн

— Вы не будете больше воровать и поджигать казенный лес, а также прежнюю нашу собственность — Дуброву: пусть по справедливости все это принадлежит вам — тем более вы должны беречи свое же достояние! Стыдно быть ворами того, что принадлежит народу!

В словах его, голосе и пристальном, подчиняющем взгляде заключалась теперь какая-то особенная сила: никто не мог выдержать подавляющего, а в минуты гнева — уничтожающего взгляда Лаврентия; железную узду надевал на всех этот человек, такой скромный и молчаливый прежде, чугунную руку опуская на плечо каждого, с кем говорил. Его распоряжения тотчас исполнялись, хотя многих тяготила такая непонятная требовательность. «Когда и поживиться, как не теперь?» — возражали ему, но по его настоянию сход взял государственный и бывший купеческий лес под мирскую опеку, поставил своих сторожей вместо удельных — и пожары лесов прекратились.

Его твердая уверенность в том, что нужно делать и чего не нужно передавалась всем: он не терялся, не колебался, и это создавало веру в него. Казалось, что он имеет дар предвидеть будущее, и поэтому ему беспрекословно подчинялись, хотя знали, что никакой власти еще не было у Лаврентия, кроме власти слова.

Эта власть, которой прежде не хотел и не имел Лаврентий, заключалась в глубоком знании души не только своих однодеревенцев, но и крестьян всех тех восемнадцати волостей, где имя его, поднятое людской молвой, вознесено было на необыкновенную высоту. Он знал, что в Займище — этой подгородной приволжской деревне, постоянно общающейся с двумя городами — уездным и губернским — народ стал много развитее, чем в глухих степных деревнях. И все же здесь был погром. Что же будет там, в степи? Между тем Лаврентий считал возможным в ближайшие месяцы или даже недели — внезапное вооруженное восстание рабочих в Москве, а потом и в губернских городах: в ближайшем приволжском губернском городе после царскою манифеста быстро сорганизовались боевые дружины, не допустившие черносотенного погрома.

Лаврентий, учитывая стихийное нарастание событий, считал нужным на этот случай в ускоренном порядке подготовить подчиненные ему восемнадцать волостей, вооружить их достаточным количеством оружия и выработать план действий: «На стихию надейся, а сам не плошай!»

Восстание рабочих в городе должно было явиться сигналом для подготовленных деревень, а сигналом для городов — восстание в Москве и московском районе: тогда готовность каждой ничтожной деревушки будет иметь свое значение и неготовые массы пойдут за передовыми. Ведь переросла же недавно частичная забастовка в великую всероссийскую? Почему же при революционном движении всей страны — от столиц до деревни — при организованном руководстве центра восстание одной волости не увлечет за собой восемнадцать волостей, а их пример не охватит всю Волгу, а может быть, и всю Россию? Какой соблазн поднять на ноги все крестьянство в деревнях вместе с рабочими в городах! Ведь тогда может совершиться великий переворот без пролития крови: не хватит казаков для усмирения миллионов восставших людей, главное орудие которых — труд! Тогда достаточно будет одного их слова, одновременно и дружно сказанного, чтобы вековечные кандалы рассыпались в прах.

Так думал Лаврентий. Его самого увлекала и пленяла эта фантастическая мысль о бескровном перевороте в великой стране при одном условии: магическом единодушии масс. И когда он говорил об этом на собраниях и с трибуны под открытым небом перед сотнями и тысячами людей, готовых пойти за ним, куда он поведет — хотя бы даже на смерть, — сердце его расширялось и голос становился могучим.

Но если будет неудача? Вторая всероссийская забастовка не состоялась, забастовочное движение в городах вообще затихает, правительство ободрилось и тысячами гонит арестованных людей в тюрьмы и в Сибирь. Многие склонны поторговаться и подождать, не даст ли Дума землю крестьянам? В губернском городе идут партийные разногласия, а про московское восстание ничего не слышно.

Что, если удобный исторический момент пройдет неиспользованный только потому, что обширная земледельческая страна не может так быстро сорганизоваться, как этого требует момент, что ей удается только то, что происходит стихийно? Что будет, если рабочие опоздают с восстанием и восемнадцать волостей, настроенных Лаврентием, устанут ждать, остынут и дрогнут?

От революции уже отходит испуганная либеральная буржуазия, даже такая серая, мужичья — как Павел Листратов, Оферов, да и близкий им по духу — Челяк.

Что делать, если вместо революции начнется правительственная погромная провокация и всеобщий пожар начнут тушить народной кровью?

Лаврентий в тяжких своих размышлениях решил совершить то, что начал, если даже и не будет помощи ниоткуда. Если будет сигнал к широкому всероссийскому вооруженному восстанию — он поведет свои восемнадцать волостей на помощь ему, если же восстание не состоится, Лаврентий, оберегая народ, возьмет на одного себя всю ответственность и тяжесть расплаты, как главный виновник попытки создания первой республики в России.

Придя к такому решению, Лаврентий уже без колебаний приготовился к возможным унижениям и даже смерти, а на неизбежную тюрьму припас немного денег.

Он вновь объехал все восемнадцать волостей; волости свое обещание подтвердили.

В ноябре 1905 года состоялся в Займище крестьянский съезд, впервые назвавший себя крестьянским Народным Советом.

Первое, чем занялся Совет, было коллективное составление «временного закона по кандалинскому волостному народному самоуправлению».

Писарем избрали учителя Владимира Елизаровича, вчерне наметившего план заседания.

Живописны были эти делегаты первого Совета первой советской республики, пишущие советские законы.

Совет собрался в большой бревенчатой сборной избе, заняв места за длинным сосновым столом в переднем углу, на тяжелых скамьях. От волостей съехалось тридцать человек, кроме Лаврентия, Солдатова и учителя Владимира Буслаева. Было несколько стариков с длинными седыми бородами, но преобладали люди среднего возраста.

Висячая лампа освещала сверху седые, русые и белокурые головы с длинными волосами, остриженными в кружало. Выделялась яркоогненная с проседью голова и желто-огненная, вьющаяся прядями, борода Елизара.

В переднем ряду на почетном месте, под киотом с книгами, сидел Лаврентий. Председателем столь важного собрания на этот раз был избран Елизар — как старший революционер, имевший в прошлом революционные заслуги.

Он покрутил пальцами желтые пряди длинной своей бороды, похожий на библейского Моисея, и сказал внушительно:

— Объявляю законодательное собрание открытым!

Все теснее сдвинулись к столу, за которым уже приготовил бумагу и чернила «писарь».

— Прошу собравшийся первый крестьянский Совет, — торжественно продолжал председатель, бледнея, — принять к обсуждению намеченный закон по волостному народному самоуправлению. Прошу писаря собрания объявить программу совещания.

Владимир взглянул в приготовленный мелко исписанный лист и сказал, обведя собрание радостным взглядом:

— Народный съезд Кандалинской волости с участием делегатов других волостей обсуждает программу временного закона по кандалинскому народному самоуправлению. Первую часть программы занимает общее постановление. Вторую часть — самоуправление по волости, третью — сельское самоуправление и четвертую — разъяснения к временному закону. Итак — начинается обсуждение общего постановления.

Наступила минута молчания.

— Читай постановление! — низко прозвучал голос Лаврентия.

Писарь вдохновенно обвел глазами разноцветные, сгрудившиеся к нему кудлатые головы. Звучный голос Вовы вибрировал от сдержанного волнения.

— Народный Совет съезда Кандалинской волости постановляет: царского правительства не признавать!

Все невольно вздрогнули.

— С его законами не считаться!

По собранию прошел глубокий вздох.

— Действия царского правительства считать вредными для народа!

— Признавать только то правительство, которое будет избрано самим народом!..