Кандалы
Шрифт:
— Нигде не была спрятана, на подоконнике лежала.
— Что вы говорите? Эт-то з-за-м-мечательно! Бывает и на старуху проруха! Уж этот мне Мандрыгин! Нет, вы мне позвольте захватить с собой такую интересную вещь! Только вы не беспокойтесь! Что бы тут ни было написано — все в целости будет возвращено! О-об-бязательно! Как же! Рукопись талантливого писателя! За честь почтем, но мы обязаны просмотреть ее!.. Пронумеруем, приложим нашу печать и возвратим!
— Вы понимаете ли, — обессиленным голосом, почти шепотом, задыхаясь, говорил Клим, — рукопись нужна мне… ее немедленно надо отсылать… да вы и не можете препятствовать ее напечатанию в легальном журнале… Вы только отнимете у меня время!.. Кроме того, у меня это единственный экземпляр… Черновиков не сохранилось… Что будет, если в вашем учреждении она затеряется? Поймите, что это труд всей моей жизни!
— Понимаю, понимаю! — уже с некоторым нетерпением возразил Битепаж. — Сейчас я выдам вам расписку в получении рукописи и, право же, головой отвечаю за нее!
Дальнейшее препирательство было бесполезно. Подполковник черкнул расписку, тщательно обвязал рукопись бечевкой и, элегантно раскланявшись, вышел с малиновым звоном шпор. Клим почти без чувств повалился в кресло. Сердце до боли тяжело колотилось в его сухощавой груди.
Пропала книга, а была Совсем готова — вдруг пропала! —вспомнились ему стихи Некрасова.
Время было тревожное, кипучее. Газета не снижала революционного тона, а, наоборот, повышала его. В городе шли повальные обыски и аресты.
«Рыжий Кирилл» казался неуловимым не только для полиции, но и для всех, кто хотел его видеть. Он появлялся чуть ли не одновременно в десяти местах ежедневно. Поймать его для делового свидания можно было только случайно. Постоянной квартиры не имел или имел их несколько, сам не зная, в которой и когда будет ночевать. Чтобы не обращать на себя внимания, принял вид буржуя: отпустил рыжую окладистую бороду, ходил в пальто с бобровым воротником, в высокой каракулевой шапке. Чаще всего его можно было застать утром в его рабочем кабинете, куда со всеми предосторожностями шмыгали тонконогие барышни, рабочие, мальчики и прочие люди, приносившие ежедневный материал для газеты.
Климу повезло: он застал в кабинете не только Кирилла, не снимавшего ни шубы, ни шапки, но и целую компанию: в маленькой комнатешке, заставленной тремя письменными столами, с телефоном на одном из них, сидели Кирилл, Солдатов, Ирина, располневшая жена Солдатова Антонина, рабочий Альбрехт и мужик в поддевке, чернобородый, широкоплечий, солидного вида, которого он видел впервые и очень заинтересовался им, когда узнал, что это и есть Лаврентий Ширяев, о котором так много ему говорили.
— Давно не видела вас, Клим! — Антонина крепко пожала ему руку, — зато читала ваши фельетоны! Хороши-то они хороши, но мне больше нравятся ваши юношеские стихи: молодая душа-то была! Помните?
Брат, не любуйся ты ночью прекрасною — Даром восторги твои пропадут, Лучше заплачь над страною несчастною, Где похоронные песни поют!— Ну, теперь таких песен не слышно! Разве что приходится иногда петь «Вы жертвою пали», — заметил Кирилл.
— Вот тюремный материал! — кладя бумажку на стол, сказала Ирина. — В тюрьме расстреливают!
— Да, — подтвердил Альбрехт, — накрыли партию оружия… арестованных масса. Нужно двинуть, наконец, боевые дружины, но мешают партийные несогласия!
Кирилл нахмурился:
— Все еще есть сторонники мирного соглашения!
— Без вооруженной борьбы не обойтись! — тихо проговорил Лаврентий и добавил, вставая: — Так что же сказать восемнадцати волостям?
— Готовьтесь! — решительно сказал Кирилл. — Начнем, если только наш комитет не арестуют! Ты, Вася, здесь останешься! — обратился он к Солдатову, — при телефоне будешь! Чуть что — созвонимся! В больнице тебя заменит Антонина!
Лаврентий пожал всем руки и вышел сумрачный.
— Ну, что — воротился? — с улыбкой спросил Кирилл, — кончена ссылка?
— Да! Кончена! — хмуро ответил писатель, — только вчера обыск у меня был!
Кирилл остановил на нем свой рассеяный взгляд, словно оторвался от постоянной мысли, течение которой боялся потерять.
— Обыск? — встревожился он, — нашли что-нибудь?
— Ничего! только рукопись романа взяли, а ее уж принял Ильин, аванс перевел!
— А ты знаешь, — строго перебил Кирилл, — на нас теперь облава идет, осторожнее будь!
Кирилл поднялся из-за стола. Все замолчали и встали. Клим почувствовал на себе общие безмолвные взгляды, полные странного выражения.
Всех заставил повеселеть Альбрехт, — прозаично и ядовито продекламировав:
Ходит птичка весело По тропинке бедствий, Не предвидя от сего Гибельных последствий!Клим, возвратясь домой, остолбенел: книжный шкаф был пуст. Хозяйка, толстая добродушная мещанка, плакала:
— Приехали еще с утра, энтот ужасный, на татарина похож, которого Таторкой вчерась полицейские называли. Я не давала увозить без хозяина, а он только посмеялся: «Приказано!» — и увез!
Телефона в доме не было. Клим взял извозчика, поехал в жандармское управление, но подполковника там не оказалось. Про Мандрыгина сказали, что он уехал и не скоро вернется. В учреждении происходила какая-то суматоха.
Рукопись так и не возвратили. От Ильина пришла телеграмма: «Высылайте рукопись». Клим впал в мрачное отчаяние. Если бы жандармы задались целью парализовать его литературную деятельность — они не могли бы придумать более верного средства, чем то, которое применили к болезненно-впечатлительному, мнительному художнику, пылкая фантазия которого в этом отношении являлась его недостатком. Он почти ничего не давал в газету. Ему казалось, что жандармское управление ведет с ним какую-то игру в молчанку и явно уклоняется от объяснений. Вдруг недели через две, днем, опять нагрянули с обыском в новом составе. По окончании обыска Клима препроводили в тюрьму.
Тюрьма была новая, недавно построенная по австрийскому образцу, в три этажа, с глухими железными воротами и обширным асфальтированным двором. Арестованного привезли двое полицейских в карете с двумя завешенными оконцами. Когда она остановилась и все высадились — его ввели в калитку ворот на тюремный двор.
Страшная картина предстала его глазам: весь асфальт двора почти сплошь был залит кровью. Вход в тюрьму виднелся около ворот, но как раз в этом месте асфальт понижался и кровь стекала в это низкое место. Чтобы пройти к дверям тюрьмы, через лужу крови было положено узенькой дорожкой несколько досок: тюремщики, идя гуськом, повели арестованного по этим доскам.
У Клима закружилась голова, в глазах потемнело и слабость разлилась по всему телу. Очнулся в комнате, похожей на приемную, сидя на деревянном жестком диване. Ему дали стакан холодной воды. Полицейских уже не было. Около него стояли люди в красивой тюремной форме с какими-то вензелями на плечах вроде эполет.
— Успокойтесь! — говорили ему, — все это вас не касается и вам не угрожает! Вы должны сдать нам деньги, часы; перочинный нож, если он есть, тоже оставьте. В счет ваших денег ежедневно можете заказывать те покупки, на которые имеется разрешение.