Чтение онлайн

Живя в Дессау, мы с Кандинским дважды бывали в Мюнхене, и оба чувствовали себя несколько подавленно. Мечтая показать мне Мурнау, он ни за что не хотел встречаться с Мюнтер, и она была препятствием. Мне довелось побывать в Мурнау лишь в конце 1973 года по случаю большой выставки Кандинского. Увидев этот прекрасный клочок земли своими глазами, я поняла, почему он так любил его.

С Габриэлой Мюнтер мы встретились только в 1949-м. Людвиг Гроте организовал в мюнхенском Доме искусств выставку, посвященную «Синему всаднику». Когда я приехала в Мюнхен на открытие, мне представили Мюнтер. Гроте перед этим спросил: «Вы не против, если я приглашу Мюнтер?» И я ответила, что очень хочу познакомиться с ней, мы должны думать об искусстве и не примешивать к этому личные дела. Не знаю, было ли это случайностью или задумкой организаторов, но на церемонии открытия мы сидели вместе с Мюнтер. В короткой беседе я дала ей понять, что подвела черту под всем, что было в прошлом, и сказала: «Если окажетесь в Париже, буду рада видеть вас у себя в гостях. Вам наверняка интересно увидеть картины Кандинского парижского периода».

Зная, что она живет с Йоханнесом Айхнером, я пригласила их обоих. Но Мюнтер не изменила своему упрямому характеру. «Я никуда не выезжаю», — неприветливо ответила она. Господин Айхнер вежливо поблагодарил за приглашение: «Мне было бы очень интересно. Как только получится, я с радостью к вам загляну». Мюнтер оставалась безучастной и во время приема, когда я попыталась с ней заговорить. Я чувствовала, что она избегает меня. Ревновала ли она ко мне? Не знаю.

Организовав в 1962 году в галерее Мага выставку под названием «Синий всадник», я показала в числе других работ картину, которую Мюнтер представила на первой выставке «Синего всадника». Я сделала это из соображений целостности впечатления. Это был «Натюрморт» 1911 года, который сейчас находится в городской галерее Ленбаххаус.

В конце 1960-х годов одна из немецких ежедневных газет разместила данное мной интервью. Оно содержало цитату, смысл которой был полностью искажен, что едва не стоило мне судебного процесса с вдовой Рудольфа Бауэра, Луизой Бауэр, живущей в Америке. Я бы никогда не позволила себе, хотя бы из этических соображений, публично заявить: «Бауэр? Это всего лишь плохой художник, подражавший Кандинскому». Я считаю своим долгом представить этот сюжет в правильном свете. Бауэра Кандинский видел в своей жизни трижды, и все три раза я при этом присутствовала.

Первую встречу устроил Георг Мухе. Кандинский тогда работал в Баухаусе в Дессау. В 1928 году Мухе как-то позвонил ему и сказал: «Недавно я разговаривал с Рудольфом Бауэром. Он просил передать вам, что очень хочет познакомиться с вами лично. Он с радостью примет вас у себя, если вы приедете в Берлин».

В 1928 году мы отправились в гости. Кандинский позвонил Бауэру, и они договорились встретиться у него дома. В условленный час мы стояли перед зданием, похожим на дворец, оно располагалось посреди дивного парка. На табличке мы прочли «Империя духа». Это показалось нам странным. Кандинскому сразу вспомнилось название его книги «О духовном в искусстве».

Мы зашли в дом, где нас встретили дворецкий и служанка. Элегантно одетый дворецкий, казалось, сошел с обложки модного журнала. Как только мы сняли верхнюю одежду, появился Бауэр собственной персоной. На его пальце сияло массивное бриллиантовое кольцо, бриллиантовая булавка украшала галстук. Он был чересчур щегольски одет.

Бауэр был сама любезность. Он повел нас в гостиную со стенами, задрапированными бархатом. На этом фоне висели большие картины. Кандинский бросил взгляд на меня, и я поняла, о чем он думал. При взгляде на эти картины сразу чувствовалось, сколь мощным источником вдохновения были для него произведения Кандинского.

Потом он показал свою спальню, где стояли две кровати. Удивившись, я простодушно сказала: «Как? Я не знала, что вы женаты». — «Нет-нет. Я никогда не женюсь, — возразил Бауэр, — просто считаю, что две кровати в спальне — это удобно. Да и выглядит лучше».

Расспрашивать я больше ничего не стала.

В спальне висели картины его раннего периода, реалистическая живопись, как мне показалось, с легким налетом садизма. Затем мы оказались в библиотеке Бауэра. Полки, сверху донизу заполненные книгами, закрывали стены. Я не переставала удивляться. «Боже мой, — вырвалось у меня, — сколько же надо времени, чтобы все это прочитать?» Бауэр парировал: «Мне не надо читать. Я все знаю».

Мой взгляд упал на часы, и он сказал: «Не удивляйтесь, часы показывают мадридское время». Это мало что объясняло, но я предпочла не спрашивать.

Снова вернувшись в гостиную, обставленную китайской мебелью, мы расположились в удобных креслах. Нам подали чай. Я снова обратила внимание на часы. Бауэр, наблюдавший за мной, сказал: «Это не берлинское, а пекинское время». Едва он закончил фразу, сквозь открытую дверь ворвался немецкий дог и улегся на ковре, прямо у меня под ногами.

— О, какой у вас замечательный пес! — сказала я.

— Да, только слишком темпераментный. Вчера едва не откусил руку садовнику.

Меня прошиб холодный пот. Кандинский, до тех пор в основном молчавший, возмутился:

— Я бы попросил вас вывести собаку из комнаты, пока она не поступила с нами, как с вашим садовником.

Бауэр изменился в лице, но пошел к двери на террасу и запер пса снаружи.

После чая он повел нас дальше по своему помпезному дому. Он даже открывал шкафы, вероятно чтобы произвести на нас впечатление своим достатком. В одном из шкафов размещалась необъятная коллекция дорогих костюмов и брюк. «В сущности, ничего особенного, всего лишь тридцать пар брюк», — сказал он нарочито небрежно.

Под конец нам пришлось заглянуть и в ванную комнату, где была представлена почти вся линейка продукции Элизабет Арден. Она соответствовала стилю жизни Бауэра — жизни роскошной и расточительной. На его автомобиле, одном из самых изысканных, какие можно было тогда купить, нас доставили в отель.

Мы пригласили Бауэра с ответным визитом в Дессау. Он приехал в 1929 году, и мы провели тогда приятный вечер. Во время этой встречи он сообщил о приезде Соломона Гуггенхайма.

Прошло четыре года, прежде чем мы снова увиделись. В 1933 году в Берлине нас навестила Галка Шайер, и по ее просьбе Кандинский устроил общую встречу. Бауэр пригласил нас вместе с ней. После мы никогда не виделись с ним и ни разу не обменялись ни единой строчкой.

Бауэр хлопотал у Соломона Гуггенхайма за Кандинского, но эти хлопоты не были лишены корыстных соображений. В конце 1920-х годов, когда создавалось собрание нью-йоркского музея Гуггенхайма, его директором стала Хилла Рибей, близкая подруга Бауэра. Она приобрела целый ряд его работ для музея, специализировавшегося на абстрактном искусстве. А теперь представьте себе закупочную политику, которая бы игнорировала самого основателя абстрактной живописи. Бауэру это тоже было невыгодно.

Рибей представляла себе творчество Кандинского ничуть не хуже Бауэра. Оба имели связи с Хервартом Вальденом, в галерее которого она впервые увидела «Красное пятно I» 1914 года. Стоя перед этой картиной, она познакомилась с Бауэром, как сама мне однажды рассказывала. Мы же впервые познакомились с произведениями Бауэра лишь у него в гостях в 1928 году. До этого Кандинский не имел возможности что-либо вообще знать о его творчестве. Позже, в 1929 году, Соломон Гуггенхайм появился у нас в Дессау со своей женой Хиллой Рибей, чтобы выбрать в мастерской Кандинского несколько картин для своего собрания. Гуггенхайм производил импозантное впечатление, это был культурный и скромный человек, и Кандинскому он сразу пришелся по нраву. Гуггенхайм пригласил его в Нью-Йорк сделать доклад об абстрактной живописи. Хилла почувствовала угрозу для Бауэра. «Наверно вы не сможете принять приглашение, если не знаете английского», — сказала она. Кандинский сразу понял, к чему она клонит: «Я понимаю, в чем проблема, — ответил он. — Тем не менее, я рад, что господин Гуггенхайм предоставил мне эту возможность. Наверное мне стоит заняться английским». Он не раз собирался взяться за дело, но всегда что-то мешало.

В Дессау Гуггенхайм купил «Композицию VIII» и две другие небольшие работы. За год до этого он уже приобрел две его картины на берлинской выставке «Ноябрьской группы»{232}.

Широко распространено заблуждение, что с помощью Гуггенхайма мы обогатились. Помимо трех работ в Дессау и двух в Берлине Гуггенхайм приобрел еще одно произведение на Весенней выставке, проходившей у Кристиана Зервоса, — работу 1934 года. Разумеется, это принесло нам материальную выгоду, однако обширная коллекция Кандинского, которой располагает Музей Гуггенхайма, пополнялась из каких угодно источников, кроме мастерской Кандинского. Подавляющее большинство работ происходило из немецких музеев и собраний, избавлявшихся от своих сокровищ, когда он был дискриминирован при нацистах и причислен к «дегенеративным» художникам.