Чтение онлайн

Зло начинается с недостатка веры в иную жизнь.

В смятенном настроении предпочтительнее не мудрствовать и молиться стандартными молитвами. Я и бубнил тихонько возле иконы Николая-Чудотворца:

– Весь мир тебе, преблаженне Николае, скораго в бедах заступника... Яко многажды во едином часе, по земли путешествующим и по морю плавающим, предваряя, пособствуеши, купно всех от злых сохраняя, вопиющих...

Глава третья

Синий волк

1

Выйдя из храма, я перешел улицу и из окна книжного магазина, что напротив ограды Никольской церкви, провел рекогносцировку на местности. К подворью храма примыкали съестной рынок и барахолка. Трезвонившие трамваи пачками выбрасывали перед их воротами десанты обывателей.

Наверное, подумал я, присматриваясь к одежкам алматинцев, стоило бы обзавестись местным комплектом одежды, включая ботинки и носки. Носки или чулки выдают чаще всего. В Таллине, где по заказу Шлайна год назад пришлось готовить покушение на российского генерала, я "вычислил", как теперь говорят, сотрудницу "наружки" по колготкам. Отправленную за мной группу слежения удалось полностью размотать на пути к явке, и деве, оказавшейся последней в строю, то есть без замены, пришлось переодевать платок, пальто и туфли. Накачала она и резиновую камеру под жакетом, чтобы сойти за беременную. А колготки поленилась сменить или не нашлись казенные запасные...

Пачку купюр с профилем великого мыслителя Аль-Фараби я заполучил в меняльной напротив рынка, в доме, возле которого курили одну сигарету, передавая по кругу, четверо полицейских. Трое казахов и один русский. Пластиковые полупальто стального цвета затвердели на холоде. Они переминались и притоптывали в нечищеных армейских сапогах, которые хлобыстали на тощих ногах так, будто ребята не носили носков. Оружия им не доверили. Даже у старшего с двумя нашивками из ременной петли на поясе торчала только дубинка. Бюджет местных силовых структур вселял оптимизм.

Выбрал я мягкую кашемировую кепку темно-серого цвета, сероватое же полупальто, невзрачное клетчатое кашне, коричневые дешевые ботинки на рыбьем меху, но с надежной подошвой, черные джинсы на теплой подкладке и вязаные перчатки. Из-под тента возбужденного оптовой покупкой "челнока", говорившего с украинским акцентом, вышел уже не Бэзил Шемякин, то бишь, если ссылаться на документы, не Ефим Шлайн, московская штучка, а некий слесарь-водопроводчик, устроенный при конторе элитного дома. Носки грубой домашней шерсти я приобрел у старушки. Шляпу, пальто и остальное московское я тащил в пакете, теперь вполне сливаясь с окружающей средой.

– Угу, - услышал я в телефонной трубке, когда из автомата, привинченного под пластиковым козырьком к стене на проспекте Абая, позвонил Усману. Он что-то дожевывал.

– Как дела?
– спросил я.

– Съездил и взял. Что дальше?

– Живой?

– Кто? Я?

– Попугай...

– А... Наглеет понемногу. Кстати, он говорящий.

– И что показал на допросе?

– Говорит так... Блюзик птичка, Блюзик отличная птичка... И без остановки минуты две-три одно и то же. Зачем он?

"Действительно, - подумал я, - зачем? Ну что тут скажешь менту, а ныне таксисту?"

– Потом объясню, - сказал я многозначительно.

– А что нужно-то?

– Встретиться, - ответил я.

С полминуты, которые Усман молчал, я слушал невнятные детские голоса, доносившиеся в трубку, вероятно, из-за обеденного стола, потому что женский голос, перекрывая их чириканье, увещевал на русском "кушать, а не болтать". Бывший капитан, наверное, подбирал вразумительный повод, чтобы послать повежливее и подальше залетного суетягу.

Два парня с серыми лицами, в вязаных колпаках и затертых кожаных куртках, встали рядом. Высокий, плотный и маленький, вихлястый. Грязные китайские джинсы едва держались на обоих, огузки болтались почти у колен.

– Кафе на углу улицы Желтоксан, - сказал Усман.
– Называется "Хэ-Лэ", только пишется иностранными буквами. Ну, как наше "хэ" и ихнее "лэ", крестик и угол...

– Наверное, "икс-эль"?
– предположил я.

– Наверное... Через полтора часа подойдет?
– спросил он.

– Подойдет, - сказал я.
– Отправлюсь сейчас и подожду.

– Явится Ляззат, - сказал он.
– Моя дочь. Так лучше.

И повесил трубку.

– Слушай, мужчина, - сказал высокий и плотный, показывая из рукава кончик ножа.
– Дай закурить.

Высмотрели, как я совершал оптовую покупку. Лох-придурок, вот кто я теперь был по виду. Что ж, очень хорошо. Станиславский бы, значит, поверил в мое перевоплощение.

– И деньжат, наверное, тоже?
– спросил я, вдавливая подошву нового ботинка в носок грязной кроссовки "Адидас" маленького и вихлястого.

– В своем уме, сука?
– пискнул он.

Я вытянул трофейный "ТТ" из кармана полупальто.

– Нет базара, отец, - сказал высокий.
– Все... Базара нет.

Кроссовку я давил и не отпускал. И практически не увидел, как испарился с "пером" высокий подельник носителя роскошной обувки.

– Отец, все... Ну, чего ты? Ну, чего ты, в натуре? Ботаю же... Все.

Ореликов мне Бог послал.

– Ты знаешь, как меня зовут?
– спросил я молодца, всматриваясь в его лицо. Испытание для нервных урок нестерпимое.

– Откуда? Да ладно...

– Повторяй за мной, - скомандовал я.
– Экслибрис Экслибрисович Альфарабийский... Давай!

– Этот... Эк... Эккабрасыч... Рабивский...

Наверное, он был метисом. И ночевал где попало, ел плохо, воняло от него немилосердно. На сдавленном, длинном и в то же время казавшемся крохотным, в пупырышках угрей, лице не нашлось места для бровей. Они сдвинулись на виски и по-китайски вразлет тянулись до запущенных бакенбард, почти касаясь грязных ушей.

– Вот что, красавчик... Придется тебе отрабатывать откат за наезд. Возьмешь этот пакет и, одна нога здесь, а другая там, доставишь в гостиницу "Алматы". Если не пустит охранник, отдашь ему и попросишь передать приемщице. Скажешь, для постояльца в номере пятьсот девять. Пятьсот девять. Запоминай... Не доставишь, тебе на рынке не кантоваться... Да с охранником на своей фене не ботай. Говори по-людски... Как имечко-то?

– Кишмиш... Ну, это... Виктор я.

– Вот тебе кое-какие бабки, Кишмиш-Виктор, на такси, прокатись по центру на пару со своим кентом, - сказал я, задвинул пушку в карман, вытянул пачку пятисотенных тенге и отшелушил две купюры герою.

Кишмиш-Виктор принял пакет, а я, не оглядываясь, отправился в сторону трамвайной остановки. Если подкрепление к вырубленной у "Детского мира" сладкой парочке прибыло, оно увяжется за Кишмишем. Да и его длинный кент с "пером" порадует "наружку" как добавочный шанс и утешение. Пусть рыночные орелики потаскают мой хвост, пока я буду прохлаждаться с Ляззат, а потом рассиживаться в "Стейк-хаузе". Марочное винцо к мясу, наверное, найдется в заведении. Следует себя вознаградить за сверхурочные в воскресенье...