Чтение онлайн

Капитан Ирисов исхитрился ввергнуть степных рэкетиров, вымогавших урожаи и скот, как сказала Ляззат, "у сельских тружеников" подконтрольного района, в состояние близкое к панике. Крутые ребята возникли из степного марева, перешли городскую черту и пожаловались властям, которым "отстегивали". А власти и без того закипали. Говоря терминами доктора Солски, Ирисов довел правовую самодеятельность "тружеников" до того, что они, помимо разрешений на ношение оружия, обзавелись на свои кровные ещё и ушлыми юристами. Дошло до того, что на усмановской территории "отлуп" получали не только рэкетиры, но и вымогатели "левой" подати из налогового ведомства, да и вообще начальство. Бригада Усмана выезжала отныне только на подмогу обывателям при серьезных "разборках", "стрелках" или "наездах". Степной люд задышал и принялся богатеть сам по себе, а стало быть, и меньше кланяться наверх. Могло дойти и до того, что выдвинули бы в казахстанский парламент не просто узбека Усмана, а "такого" узбека...

– Ну, это политика, Ляззат, - сказал я.
– Зачем ему было впутываться в нее?

– Он и не впутывался. Народ заговорил...

– Ну, хорошо, народ надо слушаться, конечно, - сказал я.
– Но вот, снимки, оказывается, смастерили-то здесь, в Алматы или где тут у вас, и московский учитель отношения к этому мероприятию не имел. Чего же тогда Усман боится Шлайна именно из-за этого липового компромата?

– Он боится сговора. Сговора Шлайна и тех, кто убрал его из Жамбыльской области, тех, кто назвал его "кок серек".

– Какой кок?

Мне нравилось, как Ляззат смеялась. Действительно, послушать её сдержанный хохоток да посмотреть на безупречные зубки, и все в этом мире покажется прекрасным.

– "Кок серек" в переводе с казахского "синий волк", - сказала она. Прозвище присвоили начальники. Частенько так главарей банд называют...

– За что же?

– Усман лично руководил операцией спецназовцев по захвату вооруженных вымогателей. Банда называлась "Амангельдынской". Ну, в ней с кадрами становилось все хуже, затерся в неё отморозок, русский при этом... При захвате то ли нервы не выдержали, то ли подставной был... Бросился отнимать автомат у бойца. А бойцы у Усмана как роботы. Чуть что, огонь на поражение. Потом оказалось, что убитый-де и не из банды вовсе, так, околачивался рядом. А до этого бандиты приходили к Усману договариваться, потом ставили ультиматум, снова предлагали договориться... Тут ещё в народе про депутатство заговорили. Вот и сошлось. Бандиты подставили отморозка, то есть практически его подчиненному труп подложили. Служебное расследование прошло на удивление быстро, ну и навесили собак на капитана, который был на полковничьей должности... Это извне. Изнутри же свои расстарались с фотографиями - как говорится, чтобы не лез в народные заступники. И стал Усман таксистом.

Трое русских за своим столиком выпили водку. Четвертая рюмка осталась наполненной. Кто-то к ним опаздывал на встречу. И вдруг я подумал: они не чокались, это - тризна. Нетронутая рюмка - покойному.

– А вы, Ляззат?
– спросил я.

– Как папа, - сказала она.
– Борец с организованной преступностью.

– Пользуетесь такой популярностью в этом баре...

– Да, Константин задолжал Усману. Вот и лебезит, я думаю... А вы все же иностранец, - сказала она.
– Даже в России.

Ни в городе Митрофан, ни на селе Селифан, говорил покойный папа про себя. Я пожал плечами и сказал:

– Окрошку, конечно, делаю вместо кваса с пепси-колой...

Ляззат расплела свои коленки.

– Вы о чем-то хотели попросить Усмана?

– А вы хотите что-то мне передать от него?

Теперь мы рассмеялись вместе.

Трое за столиком возле стойки посмотрели в нашу сторону и вежливо отвернулись. Константин, подавшись вперед под рюмками в подвесных гнездах над стойкой, что-то говорил им, приложив ладони к меховым отворотам жилетки. Свалявшиеся патлы, разделившись на загривке, свисали вдоль щек, словно уши у спаниеля.

– Вечером в ресторане "Стейк-хауз" я получу документы. Или мне дадут наводку, где я их получу. Понадобится машина либо вернуться в гостиницу, либо съездить до этого за бумагами, а потом, возможно, отвезти все обратно, - сказал я.
– Сразу же после этого я улечу первым попавшимся рейсом из этой страны. Усман сможет отвезти меня и в аэропорт?

– Он сможет, - сказала Ляззат.
– В десять вечера метрах в двадцати от стоянки перед рестораном, это направо, если выходить из "Стейк-хауза", Усман будет сидеть в своей "копейке". Там не освещено, но идите смело. А мне пора...

Она пододвинула к себе счет за мое второе пиво. Чай там не значился.

– Ну, вот еще!
– воскликнул я.

Ляззат подняла обе руки с указательными пальцами крест-накрест. Константин кивнул.

– Не нужно платить, - сказала она.
– Будьте моим гостем. Пейте еще, не стесняйтесь. Он столько должен Усману и мне, что никогда не расплатится.

Она уже стояла и величественно ждала, когда я помогу ей вдеть руки в лисий жакет.

– Мы увидимся?
– спросил я, чувствуя себя альфонсом.

Ляззат улыбнулась.

– Все-таки вы иностранец, - сказала она. В шубке к ней вернулся имидж дорогой потаскухи.

Такой она и появится сейчас на улице, подумал я с неприязнью.

Константин поторопился, маневрируя между столиками, открыть дверь Ляззат. Он шаркал войлочными подобиями бот, вырезанными из валенок, по цементному полу, почти не поднимая ног. Я вдруг почувствовал, как переохладились мои собственные ноги в дешевых рыночных ботинках.

Стрелки "Раймон Вэйл" показывали шесть тридцать вечера. Время летело птицей. Константин, не спрашивая, принес третий стакан бочкового и поставил его рядом с бумажным свертком, в котором Ляззат оставила мобильный телефон.

Из беседы я отметил для себя главное: она определенно считает сговор Шлайна с теми, кто убирал капитана Усмана с полковничьей должности, состоявшимся. Значит?

Пока ничего не значит, оборвал я собственные догадки и домыслы, но пришедшую на ум аналогию достроил: сговор Шлайна против Шемякина, посланного за документами, тоже мог уже состоятся...

Где же носит треклятого Матье его французский дьявол?

И, вот досада, я забыл передать привет Блюзику-птичке!

3

Хотя к вечеру крепко подморозило, юг сказывался. Даже в январе темнело позднее, чем в Москве. Сумерки ещё тянулись, когда я вышел из "XL", и можно было разглядеть, что деревья на бульваре опушены жухлой листвой, которую не сорвали ветры... Длинные, длинные сумерки.

Наташу, привыкшую в Бангкоке к тому, что сутки делятся поровну и почти без переходов, нервировали зимой бесконечные, а летом белые ночи в России. Однажды в июне у нас под Кимрами вообще не стемнело.

В тот день с утра круто окреп редкий на Волге северо-восточный ветер. К вечеру вспухшую реку, измятые поля и лес накрыл багровый купол, который в считанные минуты сгорел, и небеса окрасились в малахит. Говорили, что это отсветы далекого северного сияния... Собаки выли по всей деревне.

– Смотри-ка, Базилик, - сказала Наташа.
– Как страшно! Вот ведь места предки выбирали... И часовой пояс странный... Когда в Азии или Европе день, у нас ночь. И наоборот. Отчего так с нами?

Она сидела боком, покачивая ногой, на подоконнике в спальне, на втором этаже нашего нового дома, и смотрела на метания разлапистых ветвей дуба за забором, на волновавшуюся воду, дикое заречье с обесцветившимся лесом, по которому шквалы тянули темные полосы... Я принес Наташе коньяку, она пригубила, а допил я. Кто его знает, не в ту ли малахитовую ночь мы зачали Колюню? По времени совпадало... Господи, хоть бы переезд к отцу прошел для неё спокойно!