Чтение онлайн

Местные предпочитают тропы. Та Бунпонг кормится их знанием. Тропа его забота. К кому шли — моя. Я кормлюсь своими знаниями…

Спит Та Бунпонг всякий раз не больше четырех часов. Время суток не имеет значения. На этот раз, перед выходом в поход, все-таки ждем рассвета. Кружка чая и — в путь… Лоб зудит от грубой шерсти вязаной шапчонки. Ноги переставляю в темпе, стараюсь не потерять из виду мотню на куцых клешах идущего впереди и потому всегда выше Та Бунпонга. Три часа подъема в сторону фиолетовой вершины Дой Интханоа, самой высокой точки Таиланда — две с половиной тысячи метров над уровнем моря, выматывают окончательно. Не хватает дыхания.

На четвертом часу пути отстаю от проводника уже километра на полтора, наверное. Начинают обходить попутчики, из тех, которые прибыли на «терминал» позже нас и с другими машинами. Молодуха в черном тюрбане, расшитой красной нитью кофте, голубой тяжелой юбке со множеством складок, легко обгоняет меня, хотя из заплечной корзины смотрят трое — крохотный сорванец, показавший язык, похрюкивающий черно-белый поросенок, шевеливший пятачком, и вякнувший на меня щеночек. Четверо парней в куцых клешах, как у Та Бунпонга, линялых домотканых куртках со шнурами вроде тех, которые нашивают на венгерках, поравнявшись, придерживают шаг. Молчат и тянутся вровень — двое по бокам, двое со спины.

В здешних краях белых не жалуют. Светлый глаз — дурной. Где пройдет «фаранг», пройдет и беда — полиция, обыски, аресты, сжигание «урожая». Майор Випол для операций в горах использовал исключительно местных. Да где бы я мог найти такого теперь?

Иду своей дорогой. Четверо — своей. Немного не по себе, что она у нас общая. Я не сбавляю хода. Плевать, кто и что вокруг. Я по своим делам иду, они — по своим. Все же, хотя бы из вежливости, могли бы и обогнать. Не бабы, на которых здесь таскают тяжести. Идут налегке, помповые одностволки да ножи в деревянных чехлах приторочены на спинах, вот и вся поклажа. Наконец, обгоняют. Кивают ждущему меня Та Бунпонгу.

— Хмонги, — говорит он мне. — Соплеменники… Я вам шапку дал, господин, на случай такой встречи. Она пропуск, сигнал, что «фаранг по приглашению». Парни хотели увидеть — кто сопровождающий…

Другими словами, пограничный контроль хмонгов мы миновали.

Я городской человек, в том числе и в Азии. Мой опыт в деревне прочесывание полей и селений, уставленных домами из бамбуковой дранки, пальмовых листьев и хрусткой глиняной лепнины. В Камбодже и вьетнамской дельте Меконга ради экономии, как говорится, живой силы и техники впереди легионеров запускали кхмерских наемников, после которых делать, в сущности, оставалось нечего. Армия Аттилы, говорил взводный Рум: впереди буйволы с навьюченными поросятами и женщинами, захваченными впрок, позади затухающий пожар.

Плоский мир заболоченных рисовых чеков, где далеко видно и без бинокля. С ним я был более или менее знаком. С миром гор — нет. Приходилось полностью полагаться на Та Бунпонга. Впрочем, пока я верил ему. Свел нас рикша в майке с надписью «Спонсор», а это значило, что хмонг имеет лицензию от опиумного князя на свою работу и я — под протекцией этой лицензии. В сущности, признал юрисдикцию воротил наркобизнеса.

Закон, запрещающий выращивать опиумный мак, едва протащили через таиландский парламент только в 1959 году, после чего, успокоив западных интеллектуалов, про него забыли. И верно поступили. Половину доходов хмонгов, каренов и шанов, населяющих северный Индокитай, обеспечивал и обеспечивает опиум, а в труднодоступных урочищах — только он. О вождях горских племен создавали представление как о прожженных проходимцах, агентов разведок — либо ЦРУ, либо КГБ, либо Гуньаньбу, либо Интеллидженс сервис, обзаводившихся частными армиями на грязные деньги. Тонг Ланг Ианг, к которому я шел, старейшина «зеленых хмонгов», определенно окажется из таких. Агент, проходимец и главарь частной армии. Иначе его народу, блокированному в горах опиумными князьями и правительственными частями, которые тоже торгуют и тем же, не выжить. Для исполнения шпионских, негодяйских и прочих в этом роде функций соплеменники его и выбирали. Общая для всех справедливость и правда — где вы?

«Зеленые хмонги» — зеленые потому, что основной краситель для домотканых штанов, курток, юбок, кофт, тюрбанов и торб таким и выходит из какой-то травы, русского названия которой нет. Сомневаюсь, чтобы нашлось английское или французское, а в латыни я не силен. Становища «зеленых» разбросаны по обе стороны тайско-бирманской границы, и на какой территории меня встретил Тонг, проверявший в чанах качество варева с красителем, его не беспокоило. Старик ходит в сопровождении трех молодцов, которые, как он говорит, спят у него в ногах, даже когда приходит одна из жен, в каждой деревне — своя и с детьми.

Зачем он мне это сообщает, не трудно догадаться. И я говорю:

— Тонг, я без оружия. Я разрешу твоим людям меня обыскать.

Он вздыхает.

— У тебя есть камера? Любая?

— Нет.

— Компас, карта или радио?

— Тонг, я разрешу твоим людям обыскать меня.

— Да, ладно… Как же ты без оружия?

— У меня дело поважнее, чем стрельба.

— Значит, торговля? Ну, хорошо… Пошли.

Обходим хижину, возле которой висит на ремнях, перекинутых через козлы, черный хряк, его ноги не держат собственного веса. Два лохматых пса свернулись под ним, греются возле свиньи, уткнув морды в шерсть. В горах, на высоте за тысячу метров, заметно похолодало к вечеру. Телохранитель Тонга приносит французскую шинель образца пятидесятых годов, даже пуговицы на месте, но она не налезает, узка мне в спине, набрасываю внакидку. Не отказался бы и от перчаток. Вот где пригодилась бы ибраевская папаха, уничтоженная в туалете ташкентского аэропорта!

— Смотри сюда, — говорит Тонг.

Обширный распадок под кручей застилал километровой ширины красный ковер. Клубничная долина! Тонг настаивает, что раньше здесь были опиумные плантации, а теперь за счет клубники кормятся сто двадцать семей этой деревни, хотя видел я не больше десятка хижин.

Ладно, потерплю россказни. Таков обычай — привирать. Та Бунпонг предупреждал о нем. К серьезному разговору подходят постепенно.

— Передай там…

Тонг делает ныряющий тычок ладонью куда-то за горы.

— Передай там, вашим… за опиумом приходить ко мне не стоит… С этим, по крайней мере, здесь, все!

Лицемерие — неразрывная часть вежливости. Да простят эту ложь Тонгу его горные боги.

На краю деревушки, в двадцати шагах, ударили в тамтам, приставленный к большой хижине из бамбуковой дранки. Гул увяз в тумане. Та Бунпонг объяснил, что подают сигнал на общий сход, где пожаловавший с инспекцией вождь воздаст почести духам-покровителям урожая. Металлическая пиала со сладким клейким рисом, бамбуковая долбленка с самогонкой и букетик маковых завязей лежали на циновке перед жердями, на которых стоял плетеный сундучок-корзина. В ней и обитали «покровители».

Величественным кивком отпустив меня, Тонг прошествовал к корзине. За ним потянулись тремя шеренгами мужички с винтовками и мачете за спиной.

— Таким же ритуал был, когда выращивали опиум, — шепнул Та Бунпонг. Благодарили за хороший сбор сырца…

Оглядываюсь на него. Улыбается хитровато.

— Значит, выращивают где-то?

— Пошли, пора устраиваться на ночлег, — ответил он. — Посторонним тут нечего делать. Я-то «красный хмонг», другого племени. Мешаем только… Серьезные разговоры завтра. Тонг просил сказать тебе… На рассвете. Потом попрощаемся, наверное.

— Попрощаемся?

— Мы с вами. Вы, я думаю, если все обойдется, отправитесь дальше с ним.

— Попросить, чтобы оставили?

Та Бунпонг слегка кланяется.

— Меня послушают?

Он опять кланяется.

Вдали над горами гигантским светляком проплыл проблесковый сигнал вертолета. Мотора не слышалось, грохот умирал среди круч.

— Патрульный, — сказал Та.

Он расправил противомоскитную сетку над лавкой из бамбуковых бревен, выделенной нам для ночлега под открытым небом.