Чтение онлайн

Звали его Евгений Иннокентьевич Тищенко, его родословная велась от одного из лучших слесарей тракторного завода, который, венчавшись законным коммунистическим браком с переводчицей, помогавшей строителям-американцам, жил в спокойном счастье до самой войны. А в тот год, когда крестовые бомбы сыпались на город, он отошел от любимого станка на три метра – поднять закатившуюся стамеску, и прорвавшая крышу бомба разметала кровавые осколки по цеху. Жена была в эвакуации – с двумя сыновьями, испуганно ежившимися в лодке, она уехала под черным зрачком наступающего ливня в Заволжье. Оба сына выросли бравыми – один, Константин, дослужился до полковничьего чина в милиции и имел заслуженный значок мастера спорта по борьбе, а второй, Иннокентий, работал в том же цеху, где погиб отец, и стал начальником, и верил в коммунизм, веря в Бога. Иннокентий женился поздно, на парикмахерше Марии, улыбчивой, богатой мечтами православной девушке из переехавшей с Рязанщины семьи, оставившей на память о крестьянском прошлом жестяной самовар с расцветающей жар-птицей, присевшей на одну ногу, и мудрым, задумчивым Иванушкой в валенках. Иннокентий был женихом недолго, в душе решив не искушать свое счастье, родители были довольны, сговорившись и приглядевшись, и краснело в бокалах дорогое вино, и печатались поцелуи, и выл граммофон пластинкой с печальными танцами, трофейной добычей отца невесты, привезенной из далекой Германии. Молодожены поселились в маленьком доме с примусом на кухне, волнистым ковриком у порога и цветным календарем; в нем крохотным крестиком пометили жаркий месяц, в котором должен был родиться их первенец. И в июньских сумерках в местном роддоме явился на свет мальчик, при крещении названный Евгением.

Судьба хранила его – удачная школа с английским уклоном, репетитор по неперевариваемой математике, летние голоса Крыма, дача с недостроенным скворечником… Он рос обычным хулиганом, грозой местных кошек, потом увлекся селитрой, и свистящие пули проносились мимо, роняя фольгу. А еще – лили свинец в кастеты, и дразнили сторожей в детском саду, и дрались, и жгли огнедышащие костры, и играли в футбол – чего только не было в этом мимолетном, летучем детстве – но он должен был вырасти, и он вырос. В старших классах, когда другие ребята, путаясь и гадая, выбирали себе жизненный путь, он уже ясно знал, что поедет в Москву, в экономический институт. И учил на уроках, записывая за запинающимся учителем разные мудреные фразы о макроэкономике, представлял себе загадочного Доу-Джонса – а класс спал, как спят в начале девятого, на первом уроке, все русские классы, звенела муха, облетая с дозором полку с цветочными горшками, мелькали рыбки в маленьком аквариуме – урок экономики перенесли в биологический кабинет – и учитель опять говорил, повторяя по нескольку раз одни и те же термины, а Евгений записывал прилежно в толстую тетрадь со свернувшимися на углах листами, с истрепанными страницами. Он часто открывал ее дома, окунаясь в эти бегучие слова, в этот мир, сотканный из неколебимых правил – если спрос растет, предложения прибудет – и все размеренно, и кажется, что весь мир прост, как старый учебник.

В последний год, решившись, он отринул все удовольствия – и посиделки с друзьями, и пиво, и дискотеки – и читал длинные книги, такие бесконечные и огромные, что никогда бы он их не одолел, если бы не дюжее упорство, просыпался в шесть часов, лез, ругаясь, под холодный душ – попутно решил закаляться, – а потом к столу, залпом выпивал горячий чай и открывал книгу, разбегались строчки, он находил то место, отчеркнутое ногтем, где закончил вчера читать, и снова принимался, чертил графики, разгадывал схемы – и к концу года был готов ко всему, даже к столичным экзаменам.

Он поехал поступать в столичный университет на свой риск, на свою ответственность. Туманный московский вокзал был полон народа, и торопящаяся толпа несла его до самого метро, до очередей к кассам. Там Евгений долго стоял, опустив голову, изредка поглядывая на проходивших мимо людей. Купил билет, проехался на эскалаторе, сел в вагон. А когда вышел на своей станции и пошел по серым улицам к общежитию, все вокруг было изумительно чужое – и язвительный дворник, что-то говоривший проезжающему мимо «мерседесу», и торопящийся молодой человек в деловом костюме и с мобильным телефоном (а мобильников в их городе и вовсе не было!), и тучная женщина в оранжевом спортивном костюме, мерно жующая резинку, и кропотливый милиционер, составляющий протокол за переход улицы в неположенном месте, и рабочие в желтых манишках, расставляющие деревянные кордоны, – все они были другими, совсем не такими, как у них в городе. И стены домов – какие-то пепельно-серые, и светофоры с яркими огнями, и даже небо над головой – низкое, тучное небо – было другим. И, придя в общежитие, получив комнату, в которой помимо него обитало уже шесть человек, Евгений лег на свою койку в самом дальнем углу, отвернулся к стене. И расплывчатое черное пятно в виде поедающей банан обезьяны, и белые крапинки, и облупившаяся краска вокруг розетки – вся эта стенка, оказавшаяся перед ним, надолго осталась в памяти, она стала такой родной и знакомой; и, приходя в комнату после экзамена, он отворачивался к ней, и во всем одиночестве, во всех переменчивых мгновениях, случайных лицах, которые мелькали перед ним, только она была неизменной во всей меняющейся, спешащей, неуловимой Москве. Он успешно поступил и, сам тому не веря, что теперь он – московский студент, уехал домой. Эти месяцы, последние домашние месяцы перед переездом, прошли беззаботно. Он ходил на речку, а часы считали мгновения, и он ясно ловил этот пульс времени, этот обратный отсчет – и готовился к нему, сам того не замечая. И до того было грустно, когда он уезжал! В конце августа на вокзале мама целовала его, плакала и суетилась, засовывая горячие пирожки в дорожную сумку, а отец степенно стоял, кивая время от времени, словно в такт своим мыслям. И солнце блестело на крыше вокзала, звонко кричал мальчишка, продававший газеты, вертлявый проводник, докурив, выбросил сигарету и захлопнул дверь, перрон уплывал, уплывали родители, нарядные, улыбающиеся сквозь слезы, едва видные из распахнутого окна. И скоро начались заборы, понеслись дома, поезд выбирался из города, лавируя по пересеченному району, словно крот из норы. Но вот появились поля, бескрайние и пустые, и уходящая родина свистела ветром, как городской пацан, жгла и манила раскаленная солнцем степь – и он покидал ее, уезжая на север.

Учеба в первый год была беспробудной, как сон. Евгений ничего не хотел замечать, кроме стопки красных, синих, малиновых учебников, которые, меняясь, все прибывали из библиотеки и заполняли его маленькую полочку с книгами, висевшую над кроватью. Он учил и зубрил, вгрызаясь в науку, а его соседи по комнате – Витек и Саламыч, разбитные ребята, вели разгульную жизнь – пьянки не прекращались, и столько воли нужно было, чтобы, вставая наутро, с гудящей головой, в которую, казалось, били шпалой – садиться за книги, наливать чай, раскрывать книгу дрожащими пальцами. И сколько раз бывало, он ложился спать в преддверии экзамена, собираясь выспаться, а просыпался среди ночи – от стона, от скрипа соседней кровати. Саламыч опять привел девчонку, и Тищенко кричал им:

– Заткнитесь вы, блин! Я же сплю!

И Саламыч извиняюще шептал:

– Жень, мы тихо, тихо!

Но где ж тут заснуть! На экзамен он шел невыспавшийся.

Незаметно минула зима, мелькнула весна, махнув, словно зеленым платком, листвой на деревьях, и уже наступало роскошное, спелое лето, и хотелось куда-нибудь к воде, к быстрой, прохладной речке, на берегу которой можно расслабиться, отдохнуть. Но грянули экзамены, сессия была занудной и длинной – экзамены в душных аудиториях, придирчивые преподаватели, горячая минеральная вода в принесенных с собою бутылках – все так надоело, что когда последний экзамен наконец закончился и преподаватель долгожданным автографом положил конец мучениям, Тищенко еле добрался до общаги, где уже вовсю шла пирушка, – Витек и Саламыч как-то умудрились отстреляться раньше него: учились на других факультетах. Тищенко отказался и от водки, и от пива, собрал вещи, поехал на вокзал и сел на автобус в свой родной город – и покатил по необъятной России на родину.

Здесь все было так же одинаково, как когда он уезжал. Высокие пыльные тополя, блеск дороги – он въехал в город, дорогу как раз поливали, было раннее утро, и редкие пешеходы уже семенили на работу, заспанные, хмурые. Пока ехал до вокзала, мелькали знакомые улицы и перекрестки, воспоминания то появлялись, то исчезали, и, выйдя на вокзале, вздохнув полной грудью – а воздух здесь был сухой и степной, совсем не такой, как в столице, – Тищенко понял, что ехал домой, а приехал в гости. Родной город оказался маленьким и пыльным. Дом остался в Москве.

Он вернулся загодя, даже не дождавшись окончания каникул. Еще целую неделю можно было гостить у родителей, но он рвался обратно и приехал в Москву, когда общежитие еще было почти пустым и редкие обитатели, тоже приехавшие раньше срока, бродили по длинным коридорам, одинокие и забытые, словно призраки. Евгений на этот раз занял совсем другую комнату, в другом крыле. Витек и Саламыч – отличные ребята, но ему хотелось хоть немного покоя. Гарантий, конечно, не было никаких – словно игра в рулетку. И уже на второй день дверь открылась и на пороге появился пухлый невысокий парень с встревоженными, бегающими глазками.

– Привет, – дружелюбно сказал Тищенко, откладывая книгу и поднимаясь с кровати, – ты в этой комнате будешь жить? Соседи, значит. Меня Женя зовут, – и протянул руку.

– Олег Кожемяка! – пробасил парень и сунул маленькую потную ладонь.

Рукопожатие состоялось.

Судьба распорядилась по-своему – не успел Тищенко уехать из родного города, как тот сам словно явился за ним. Олег оказался земляком, жил через улицу от дома родителей Тищенко. Какое совпадение! На радостях соорудили небольшую пьянку. Олег, как выяснилось, поступил на юридический, первый курс. Евгений на правах ветерана стал учить «абитуру», что и как надо делать, где приличные кафешки вокруг, где магазин и прочие вещи, необходимые студенту. Олег все больше молчал и кивал. «Хорошо, – мысленно радовался Евгений, – этот по крайней мере по перваку будет смирный, потом, может, и разойдется, а пока тюфяк тюфяком, провинциал! Интересно, и я был таким же?»

Тем временем студенты съезжались, общежитие полнилось людьми, говором, смехом, и уже первое сентября отзвенело, полетели будни. Третий сосед в комнату приехал, когда прошли уже две недели учебы. Это был высокий парень, и в первый же день, едва зайдя в комнату, он рухнул на кровать и пробормотал:

– Не будить во имя всех богов!

Он ехал откуда-то с Дальнего Востока, они пили всю дорогу, и теперь он отходил, тяжело и медленно. На другой день он проснулся, хмуро огляделся вокруг:

– Я что, в общаге? Слава богу, не промахнулся!

Он закурил сигарету, опять прилег, с удовольствием выпустил вверх, в потолок, острую струю серого дыма. Потом вышел из комнаты, вернулся с гитарой, которую раздобыл у кого-то из соседей, взял несколько аккордов, затянулся, потом потушил сигарету и заиграл:

– Ах вы, кони, мои кони, – и дальше, дальше, и вот уже дверь открылась, и вошли несколько человек – послушать, присели на кровать.