Чтение онлайн

– Да я вроде раньше и не опускался, – обидчиво сказал Олег, и другой, новой гордостью повеяло от этих слов.

За время, что они не виделись, Олег успел перемениться изрядно – носил чопорный костюм черного цвета, опаляющий ярко-огневой галстук, зеленые брюки, – но весь этот нелепый наряд как-то странно шел к нему, он теперь не казался беззащитно-обиженным, а стоял, засунув руки в карманы и насупленно глядя из-под бровей, как-то нарочито независимо. И Евгений, приглядываясь к нему, не находил того беспокойства, которое не отпускало Олега, когда он бродил по коридорам общаги в поисках выброшенной Сергеем зубной пасты и спрашивал всех встречных – ты не находил? Или убегал с лекции, поверив, что в парке напротив раздают бесплатные футболки, а Евгений тыкал пальцем в его темную фигурку, обозначившуюся среди снегов, в профиле окна – бежал через широкую аллею, утопая в сугробах – и друзья, случившиеся рядом, хохотали и разглядывали сквозь стекло, как через микроскоп, этого невиданного олуха, купившегося на старинный фокус. Теперь Олега не проведешь, наелся жизнью, как медведь медом, обострился нюх – стоило заикнуться про поход в казино, где горел и плавился на столах раскаленный азарт, как Олег пробасил, скосив глаза и жевнув губами, что они банкроты, вся страна уже в курсе… «Добре», – подумал Евгений.

Они поднялись наверх по мрачно-широкой лестнице, задержались в гардеробе – Олег долго тянул замок на куртке, а Евгений быстро сдал свою легкую курточку, оглянулся в зеркало, прошел в зал. Постоял, взял бокал с шампанским со столика, и тут – мираж, обман – красавица, стоит перед книжным шкафом, и как не познакомиться, когда целый вечер разливается перед ними, как сладкий сироп, и отказаться от него – глупо…

Отдалившись от Сергея, теперь Евгений как-то больше сдружился с Олегом. Они стали ездить на тусовки, в калейдоскопе которых одни и те же лица появлялись в совершенно немыслимых сочетаниях – вчерашний муж гулял с позавчерашней невестой на глазах будущей жены – и все в пределах одного месяца, здесь сочетались и расторгались торговые сделки, милый и улыбчивый бизнесмен курил кальян с неотесанным телеведущим, бывалый юморист, забравшись на мелкую, в вершок вышиной, сцену, острил зло и обыденно, вихлялись дивы из модельных агентств, и, рассекая толпу, проходил на свое место высоченный иностранец с рыжей щетиной, отставной теннисист, выигрывавший Олимпийские игры. Переменялись официантки, уставшие бегать в дыму и полутьме, – а из расхристанных пиджаков, из расписных кошельков сыпались и сыпались деньги, и плыли по залу золотые коктейли в высоких бокалах, густо замешанное вино в хрустале, рассыпалась по вазам черная икра, обыденкой привезенная с берегов Каспийского моря, стыло в стаканах виски, утопленное во льду, мимоходом ронял занесенный лист молодой диджей, пробиравшийся к микрофону, – и скоро уже неслась музыка, разожженная виниловой вязью, бился в стены, как пойманная змея, бешеный ритм – и таяла полночь, и расходилась кровь – и чтобы успокоиться, ехали на набережную, где мирно мерцали огни, и тихая ночь словно запрокидывала голову и глядела на рассыпавшиеся звезды, похожие на огненных пчел, разлетевшихся по небу.

Олег так и не научился веселиться – всякий раз, когда начинали праздновать, уже после нескольких рюмок он мрачнел, глухо отвечал на досужие фразы и только ждал причины, чтобы взвиться и показать себя. Начинал он обыкновенно с крика, и если собеседник его начинал лебезить или уступать, мог и чашкой запустить в физиономию. Из-за этого невоздержанного хамства его перестали пускать в ночные клубы и, сколько ни уговаривал Тищенко, везде ему выдавали волчий билет.

– Да сколько можно! – говорил Тищенко полноусый, с выпирающим брюшком, директор, – ведь он позорит наше заведение! У нас казино, а не бедлам… Ну ладно, пусть он человек уважаемый, но и нас не под забором делали… А вот угрожать не на-а-адо! Сами бывалые…

Да и сам Олег скоро куда-то исчез, окунувшись в новую жизнь, – доходили слухи, что стал директором адвокатской конторы где-то на юго-западе, в захудалом квартале.

Модное слово «олигарх» тогда еще не было в цене, но именно так именовали Викентия Михалыча Обулычева досужие газетчики. Особенно раструбили, когда он свадьбу своей дочери в Эрмитаже устроил – и не постеснялся присутствия великих шедевров! Вечеринка и правда удалась – на нее из Москвы привезли целый поезд певцов и моделей – обошлось недешево, зато вышло роскошно. Царский дворец приглянулся Тищенко, и он долго бродил по коридорам, разглядывая эти старые стены, слышавшие шаги русских монархов, – и цедил шампанское, и вяло отвечал на комплименты своей очередной спутницы, тонкой блондинки с полными губами, одной из многочисленных помощниц своего скорого на работу шефа.

Евгению уже надоела эта смутная жизнь, когда только и знаешь, что исполняешь очередную блажь руководства, когда ясно видна эта ровная и покатая дорога – всю жизнь провести в холуях, пусть богатую, сытную жизнь, но под призором да под началом… И Государственная дума, чье серое здание он проезжал каждый день по пути на работу, показалась однажды выходом из всех сомнений. Сколько раз уже он убеждался – только власть может что-то решить! А если есть еще и деньги, то нет преград, все становится осязаемым и доступным. Как не поверить в такую сказку! Он будет депутатом, со спецномерами, с привилегиями и весом.

Викентий Павлович поначалу не проникся этой идеей, но Тищенко убеждал – так будет лучше… легче двигать нужные законы, когда внутри свой человек… свой до мозга, до крови, который не предаст. И Тищенко получил вольную – и ушел, как в болото, в политику. А там оказались спруты и акулы куда крупнее, чем в бизнесе. Там хоть какие-то правила были, а здесь – кто сильнее, у кого связи – тот и прав. И разобраться в этих паутинах, выбрать себе дорогу оказалось не так просто. И он примкнул к партии горлопанов и сутяжников, вялых последователей западных просветителей, которые только и умели, что устраивать скандалы в телестудиях, – но они поддерживали Тищенко, не давали бить его, когда какой-нибудь прыткий журналист выяснял, как нудный комар, источники финансирования избирательной кампании. И Евгений Иннокентьевич голосовал вместе со всеми, жал на те кнопки, на которые указывал председатель фракции, говорил в микрофон язвительные реплики, откидываясь на спинку кресла. А зал мерно журчал, обсуждая вполголоса новости о футбольных матчах и курсе доллара, председатель думы, угрюмо кривя рот, говорил о наличии кворума, люди стекались в зал из буфета, застегивая пиджаки на одну пуговицу – больше не давало пузо, сыто осматривались. Долго глядели на табло, на котором уже высветился желтыми буквами обозначенный к голосованию вопрос – а под рукою две кнопки, и какую из них жать – хорошо еще, что ряды обходили координаторы партии и указывали, за что голосовать, а то и растеряться можно было. Чудаковато глядел в зал очередной оратор, высматривая слушателей, но те сонно ежились, почти закрыв глаза, – и была в этом тягучая бессмысленность, опустошающая несправедливость.

И Тищенко, который поначалу рвался в комитеты и комиссии, хотел участвовать, действовать, теперь притих – все стало скучно. Как ни бейся, в этом разлинованном поле за границы не выйдешь, здесь собрались сильные люди, которых все устраивает, они не будут рушить свое царство, не захотят перемен. И он жил с ними, словно войдя в стаю, начиная жить ее законами – все блага – за государственный счет, что ни возьми, все до копейки – выбрали ведь! И скоро он стал себя чувствовать не тем свободным человеком, который вошел в стены думы, а частью этих людей, частицей системы, которая сложилась сама, как складываются бандитские шайки, и каждый имел вес и значение, и каждый надеялся на свою часть добычи – а делили ее щедро. И в какой-то момент он понял, что выше того предела, который установили, ему не забраться. Надо идти на вольные хлеба, в провинцию, где легче и быстрее можно выйти наверх, где можно оборудовать себе космодром и оттуда уже рвануть вверх. И он так захватился этой идеей, что забыл и думать о своей работе, – так, жал на кнопки наугад, прослушав, за что голосуют, а мыслями уже был в будущем, в своих неминуемых победах, в лавровом венке, увенчавшем труды, в триумфальном возвращении в столицу – победителем.

Викентию Павловичу нужны были люди в южных городах, богатых нефтью и дешевым хлебом, – он отпустил и дал денег. Этого хватило на первое время, а потом Тищенко и из своего кармана стал черпать щедро – и швырять в огонь избирательной кампании, когда он разгорелся. Все тут было непонятно, в этом городе, – но он не хотел разбираться. Все казалось до умиления просто. Заявится долгожданный хозяин, щедро сыпанет денег – и все умолкнут, будут просить за него, и избиратель будет писать бюллетени с благодарностью на устах. Что им еще нужно, этим темным людям с беспросветной судьбой и вечно заканчивающейся зарплатой? Он даст все, что нужно. Заезды столичных артистов, фейерверки в день города, торговые центры с роскошными бутиками, отделанные разноцветными плитами тротуары – все будет, если выберут его. И как его не выбрать, если он, такой молодой и талантливый, променял столицу на свой замшелый город, к которому когда-то, в быстротечном детстве, прикипел сердцем? А теперь вернет все, что занял когда-то, – ностальгия не дает спать. И он вернулся с уверенностью – он все исправит, вернет надежду отчаявшимся людям, привыкшим видеть в политике или нахального вора, или бесформенного неумеху, который и своровать-то толком не может.

А этот город был будто ничей, его словно обронил на остановке, как медную монету, торопящийся к трамваю пассажир. И вот эта монетка блестит на солнце, мокнет под дождями, ее пинают ногами нетерпеливые прохожие – и никто не замечает ее, пока не появится хозяин – именно тот, кто подберет ее. А как еще назвать город, где правит мелкая канцелярская ветошь, где разбрелись по окраинам вставшие, переставшие трудиться заводы, распустившие по улицам озлобленных рабочих, где тянется нитка единой дороги, пронизавшая весь город, – и кучкуются вокруг нее дома, где есть деньги, но нет дельных, бесстыжих людей? Беспризорное богатство, выброшенное на вольную улицу, – и он подберет его первым. И он не узнавал город, ему казалось, что он уехал так давно, что забыл и запах родных улиц, и непроходимую темноту ночей, и жгучий огонь родниковой воды, и развесистое горячее солнце – все позабыл в прохладных сумерках столицы. Да и спросили бы его про родину – что бы он ответил? Город, отстроенный на костях, стоящий на братской могиле, – и сколько бездомных призраков веет над дорогами, над садами, в тишине мирных дворов, где громко хлопают подъездные двери. Так и кажется, сойдет с порожков молодой человек в выцветшей пилотке, улыбнется, лихо поправит выбившийся на лоб светлый чуб. И он и вправду сходит – только медленно, дрожа, опираясь на трясущуюся палку – совсем седой, с ясными глазами, в белой шляпе с черной каймой – и глянет на тебя, бойко несущегося мимо, и улыбнется вослед.

Тищенко вернулся в город, который стал чужим, который изменился и похолодел за то время, что его не было, и будто забыл его. С тех пор как стал депутатом, он только единожды приезжал домой – по несчастливому совпадению, именно в тот день, когда сгорел родной дом. И может, именно поэтому так остро все запомнилось – и остывшая копоть дома, и звонкие сирены пожарных машин, которые слетались к месту пожара, как пчелы к искалеченному улью. Виднелись кое-где яркие головешки, но уже все было черно, пожарище остывало, и глухой запах дыма полз по земле, как черная змея. То тут, то там попадались зеваки с открытыми ртами, причитавшими – всякий на свой лад, и только те, кому дорог был этот дом – как последнее пристанище памяти, как зарубка о чем-то далеком – стояли молча и тихо. Евгений Иннокентьевич обнимал за плечи маму, стоявшую одиноко, как уцелевшее посреди лесного пожара тонкое дерево, и зябко кутавшуюся в серую шаль, – а люди все прибывали, туго била вода из брандспойта, и из белой пены тут и там торчали коряги, выпиравшие, как черные кости. Деревья вокруг с опаленной зеленой листвой, съежившейся и пожухлой, серые дома через забор, уцелевшие благодаря расторопности пожарных, взъерошенные соседи, повторяющие соболезнования, полные дыма облака, вальяжно поднимающиеся кверху, отчего свет фонарей стал тусклым и липким, как смола.

Родной дом сгорел, как сгорела скорая молодость – в один миг. Еще вчера его старые стены со складками старой известки, мудрыми и глубокими, как морщины у старика, с высохшим крыльцом, выложенным гладкими досками, с палисадником из старых берез казались вечным дополнением привычного мира – как восходящее солнце, как Волга, как прошедшее детство. И вот он исчез, и на его месте – пустые уголья, еще горячие, еще тлеющие жизнью. И горько от удушливого дыма, и длинный просвет на месте дома, как вырванная страница из книги, где когда-то была красочная картинка, остались там, в этом призрачном вечере, исчезнувшем, будто утонувшем в пене из брандспойтов, заглушенном воем пожарных машин, затоптанном прохожими людьми.