Капитан разведки
Шрифт:
– Не я его затевал, – вызывающе напомнил Хват.
– Чтобы ты знал, так и не я тоже, капитан.
– А кто же?
– Главный режиссер нашего кукольного театра. – Реутов кивнул на сутулящиеся вокруг человеческие фигуры, на лица, прилипшие к окнам проезжающих мимо автомобилей.
– Президент, что ли? – недоверчиво спросил Хват.
– Президенты, они не режиссеры, а администраторы и продюсеры. Кукловоды, сам знаешь, не в Кремле штаны протирают.
– Ну, штаны у всей этой публики одинаковые. Добротные. Сносу не знают.
– Зато погляди, во что мои собственные благодаря тебе превратились. – Обиженно сопя, Реутов окинул взглядом свои изгвазданные брюки, после чего добавил уже другим, смягчившимся тоном: – Когда Пташука приведешь в чувство, трубку прихватить не забудь. Она нам еще понадобится.
– Снова тренироваться будем? – ухмыльнулся Хват.
Собравшийся уходить полковник обернулся через плечо:
– Тренировок больше не будет, капитан. Жесткий спарринг в самое ближайшее время – это все, что я тебе могу пообещать. Конечно, если ты горазд не только ногами махать.
Черпая туфлями воду из бурных потоков на мостовой, полковник двинулся через дорогу.
– С кем спарринг-то, эй? – окликнул его Хват.
Реутов снова оглянулся и что-то произнес. Уличный шум и шелест дождевых струй помешали расслышать его слова, но ответ можно было прочитать по трижды шевельнувшимся губам.
Со смертью.
Глава пятая
В России скинхеды появились в начале 90-х годов, когда в Москве их насчитывалось около десятка. Вели они себя тихо, удовлетворяясь самолюбованием и подражанием западным образцам, о которых много писали в советских СМИ эпохи перестройки и гласности. Но в начале 1994 года скинхеды вдруг очутились в центре общественного внимания и сделались если не массовым, то многочисленным и заметным явлением. На резкий рост числа столичных скинов повлиял расстрел парламента и последующий период «особого положения» в Москве, когда на улицах царил милицейский произвол, носящий ярко выраженный антикавказский характер. Еще более сильное воздействие на «фашизацию» молодежи оказала чеченская война и сопутствовавшая ей проимперская, националистическая пропаганда. Всего четыре года спустя, в апреле 1998-го, скинхеды разослали в редакции газет письма с угрозой «ежедневно убивать по негру» в честь празднования дня рождения Гитлера. Власти демонстративно бездействовали, и через пару лет скинхеды начали активно вооружаться и устраивать крупномасштабные погромы на рынках. В период с 1999 по 2002 год на территории России произошло 124 погрома, хотя СМИ «замечали» только те, что имели место в центре Москвы. А в апреле 2002 года СМИ неожиданно подняли настоящий ажиотаж по поводу нацистов. Пресса и телевидение стали бурно нагнетать страсти вокруг вылазок скинхедов, привлекая комментировать их лояльно настроенных экспертов, общественных деятелей и работников правоохранительных органов. Фактически российским фашистам была устроена грандиозная реклама. PR-агентства доставили в СМИ заранее оплаченные тексты, подробно излагавшие идеологию наци-скинов, разъяснявшие скинхедскую символику и т. п. Лидеры группировок получили возможность излагать свои взгляды на телевидении и на страницах крупнейших изданий. С высокой степенью вероятности можно предположить, что та кампания в масс-медиа была негласно организована и срежиссирована спецслужбами и/или Кремлем для того, чтобы провести через Госдуму закон о борьбе с экстремизмом. Сегодня наблюдается аналогичная ситуация, но заинтересованы в ней уже иностранные разведки, стремящиеся дестабилизировать обстановку в стране накануне парламентских и президентских выборов.
Забросив горе-милиционера в ближайшую ведомственную больницу, мужчины продолжили путь, конечный пункт которого был известен лишь одному из них. Реутов туда не слишком спешил, колеся по улицам с таким усердием, словно являлся таксистом, рассчитывающим содрать пару лишних сотен с наивного пассажира. Нетрудно было догадаться, что он умышленно наматывает километр за километром, стараясь обнаружить возможную слежку.
Пока ехали, на очистившейся от туч половине неба, ясного, чистого, точно омытого недавним ливнем, засияло солнце. От мокрого асфальта повалил пар.
– Странно, – промолвил Хват, которого начало утомлять многозначительное молчание спутника. – В детстве мы постоянно видели радуги, а теперь, похоже, они только на картинках остались.
– Москва, – мрачно сказал Реутов. – Какие в ней теперь могут быть радуги? Зачем? Кому они здесь нужны?
– Кому-нибудь да нужны. Люди все ж таки иногда на небеса поглядывают. Помню, бабушка мне рассказывала, что первую радугу боженька после Великого потопа сотворил.
– В качестве компенсации за доставленные неудобства? Утешительный приз уцелевшим?
Хват покачал головой:
– Нет. В качестве напоминания о случившемся. Небесная канцелярия как бы подписалась в том, что больше подобного не повторится.
Реутов покосился на спутника:
– Большое спасибо всевышнему, конечно, но подобные договоры меня не вдохновляют. Тут, допустим, радуга, а в сотне километров землетрясение. Ты уж или карай, или милуй, одно из двух.
– Или вообще не вмешивайся, – тихо пробормотал Хват. – Не возникай то есть.
– Что ты сказал?
– Не обращайте внимания, товарищ полковник. Мысли вслух.
– А вот это в нашем деле лишнее, капитан. Отвык язык за зубами держать?
– Есть маленько, – признался Хват.
– Ничего, это дело поправимое.
Многообещающе произнеся эти слова, Реутов вырулил на Фрунзенскую набережную, недалеко от старого здания Министерства обороны, незаслуженно прозванного в народе «Пентагоном». Здесь, попетляв немного по переулкам, он остановил машину и оживленно воскликнул:
– Вот мы и на месте.
Поморщившемуся Хвату показалось, что он видит перед собой какое-то медицинское учреждение. Такая уж нехорошая аура окружала покойницки-желтое двухэтажное здание, едва прикрытое ажурной чугунной оградой и обрубками некогда могучих тополей.
– Психушка, что ли? – поинтересовался он, выбираясь из машины.
– Судебный морг, – доброжелательно поправил его Реутов. – Один из старейших в Москве, между прочим. Правда, теперь тут все больше живые обретаются. Включая меня.
– Филиал нашей конторы? – догадался Хват.
– Общественный фонд с таким длинным названием, что даже не пытайся его с первого раза запомнить. – Реутов, шагающий по дорожке первым, махнул рукой. – Я, зиц-председатель, и то до сих пор запинаюсь. Что-то по части возрождения национальных ремесел. Или традиций.
– Традиции, как я погляжу, живут и процветают, – хмыкнул Хват в спину своего проводника.
Стало ясно, зачем спилены деревья вокруг здания. Наверняка внутри дома находятся мониторы наружного наблюдения, которым требуется свободный обзор прилегающей территории. Бросив взгляд на неприметную вывеску, прикрепленную слева от двери, Хват подумал, что будь это офис настоящего общественного фонда, его учредители непременно заявили бы о своем существовании с большей помпой. Навесили бы на стену что-нибудь из мрамора и непременно с позолотой. А так даже глазу было не за что зацепиться. Ни тебе тонированных шведских стекол, ни львов у входа, ни хотя бы стоянки, заставленной дорогими автомобилями неутомимых общественников, радеющих о русской культуре. Все чисто, аккуратно, но подчеркнуто скромно. Запусти в подобный офис руководство крупной компании, оно бы тут от тоски зачахло.
Пока Хват разглядывал фасад, невидимый охранник успел вдосталь налюбоваться стоящими на крыльце сквозь видеоглазок. Дождавшись негромкого щелчка замка, Реутов толкнул дверь и первым проник в длинный коридор, оказавшийся совершенно пустынным. Голые стены, окрашенные в ровный серый цвет. Холодное мерцание допотопных светильников на высоком потолке. Тишина, нарушаемая лишь шумом собственных шагов.
– Как в склепе, – пошутил Хват и осекся. Морг – он и есть морг, ничего смешного в этом нет, как ни тужься. Тошно на душе, муторно, даже если из переоборудованных помещений успел выветриться тяжелый смрад формалина и прочей химической гадости. В царстве теней может попахивать кофе и табачным дымом, но разве от этого в нем становится уютней? Живым – нисколько, это уж точно.
Комната, в которую попал Хват следом за Реутовым, напоминала стандартную приемную стандартной организации, хоть коммерческой, хоть благотворительной. На стенах грамоты и дипломы в рамочках, в кадках торчат столь же похожие на настоящие пластмассовые растения. За столом никого, лишь треплет страницы оставленного кем-то журнала ветерок из кондиционера, вхолостую гоняющего воздух. Декоративная клетка, явно предназначавшаяся для канареек или попугаев, пуста. «Сдохли птички от тоски, – подумал Хват, искоса наблюдающий за действиями Реутова. – Хорошо, если та же участь не постигла предполагаемую секретаршу».