Чтение онлайн

Пройдя ступенек тридцать, тюремщик остановился перед огромной дубовой дверью и, взяв связку ключей, отпер замок. Тяжелая дверь медленно повернулась на ржавых железных петлях. Заглянув внутрь, граф увидел неясную фигуру, сидевшую на каменной скамье.

Мануэль не повернул своей опущенной головы; он уже привык к ежедневным посещениям тюремщиков и надзирателей, приходивших для уборки помещения.

Хотя заключение его продолжалось всего неделю, но оно сильно повлияло на его характер и наружность. Его бледное лицо приняло цвет слоновой кости, виски и щеки ввалились, а глубоко запавшие глаза светились лихорадочным блеском. В эти несколько дней он пережил мучительные страдания, но это были не физические, а нравственные муки. Стыд и сознание того, что Жильберта навеки погибнет для него, доводили его до безумия. Молодой человек сидел сгорбившись, со спустившимися на лицо всклокоченными волосами и был совершенно равнодушен и к окружавшему мраку, и к ужасной сырости, пронизывавшей до костей.

Тюремщик тронул его за плечо, желая вывести его из задумчивости. Мануэль медленно повернул свое бледное лицо.

— Вы желаете остаться наедине? — спросил тюремщик посетителя.

— Да, — глухо ответил тот.

При звуке этого голоса узник вздрогнул и поднял свои темные, блестящие глаза на лицо Роланда, слабо освещенное светом из слухового окна.

— Вы здесь! — воскликнул Мануэль, вскакивая. Роланд, испугавшись этого порывистого движения, инстинктивно попятился назад.

— Не бойтесь, я ничего не могу вам сделать! Ведь я же в цепях, — проговорил узник с горькой улыбкой, заметив это движение.

Роланд лишь теперь заметил, что правая нога Мануэля была прикована крепкой короткой цепью. Сделав знак тюремщику удалиться, он приблизился к молодому человеку.

— Вероятно, вы менее всего ожидали меня увидеть здесь? — начал он.

— Почему же! Может быть, этот визит необходим для вас. Вы хотите собственными глазами убедиться, насколько крепки мои цепи, — с суровой насмешкой проговорил заключенный.

— Вы ошибаетесь! Я пришел узнать, не желаете ли вы получить свободу.

— Свободу? Вы предлагаете мне свободу?

— Это вас удивляет?

— О нет, нисколько. Теперь ничто не удивляет меня. И слово «свобода» я произношу совершенно спокойно, так как знаю, что это лишь новая ловушка, и этим словом вы хотите воспользоваться как приманкой.

— Но вы, Мануэль, уж слишком плохого мнения обо мне!

— А заслужили ли вы лучшего мнения? Говорите уж лучше прямо, чего вы от меня хотите?

Роланд вынул большой кошелек и, подавая его Мануэлю, проговорил дружелюбно:

— Мануэль, здесь находится большая сумма, целое состояние для человека, привыкшего, как вы, к нужде Этой суммы хватит, чтобы бежать из Франции. Возьмите, я дарю вам эти деньги!

— И делаете большую оплошность! — иронически заметил Мануэль. — Ведь услышь эти слова судья, вы, наверное, проиграли бы свое дело!

— Не понимаю, — произнес граф.

— Чего же тут не понимать? Вы обвиняете меня в посягательстве на звание вашего, будто бы покойного, брата и вдруг предлагаете мне огромные деньги, лишь бы избавиться от моего, почему-то неудобного для вас, присутствия. Нет, граф Роланд, вы своим предложением еще раз доказали мне, что я действительно граф де Лембра, и вы, право, боитесь суда.

Граф с досадой стиснул зубы. Эта неожиданная логика разбила план, на который он возлагал надежду.

Действительно, уговаривать Мануэля совершить побег значило бы доказать публике и судьям свою виновность: человек, уверенный в своей правоте, не станет избегать суда, а будет бороться, возражать до конца, протестовать даже у подножия эшафота.

Все это граф сообразил лишь теперь. Однако, не показывая и вида, что его планы разбиты, он холодно произнес:

— Лишь вы можете бояться суда, а никак не я!

— В таком случае найдите причину, которая объяснила бы ваше загадочное предложение, — продолжал Мануэль. — Но вам ничего не придумать. Предоставим же дела их естественному течению. Да, единственная моя вина в том, что я осмелился полюбить ту девушку, которую вы наметили для себя, я прекрасно сознаю это и теперь слишком дорого плачу за эту смелость.

— Неужели?

— Оскорбленное самолюбие заставило вас сыграть комедию, жертвой которой оказался я. И поэтому вы возбуждаете во мне больше жалости, чем презрения; страсть опьяняет вас, и чтобы добиться поражения соперника, вы совершаете преступление!

Мануэль слишком человечно судил о Роланде и не мог допустить, чтобы жадность была единственным двигателем поведения его брата. Роланд молча слушал его.

— Ступайте, будьте покойны, я не мог отнять у вас вашей невесты! — закончил узник. — Но только любви к ней вы не в состоянии вырвать у меня, как не в состоянии были отнять у меня и мое имя. Я люблю Жильберту! И месть моя состоит в сознании того, что душа этого чистого ребенка, вечно закрытая перед вами, вполне принадлежала мне и я испытал на себе всю нежность ее любви!

— Негодяй! — крикнул задетый за живое граф, порываясь к Мануэлю.

— Что ж, бейте меня! Ведь я уже сказал вам, что не опасен.

Роланд опомнился.

Впрочем, он был убежден в непоколебимом решении Мануэля. Тревога, возбужденная угрозой Сирано, усилилась еще больше при мысли, что в последний момент эта твердость показаний подсудимого пошатнет, а может быть, и совсем уничтожит убежденность судей.

«Да, присутствие его здесь опасно!» — пробормотал граф, выходя из тюрьмы.

— Господин судья разрешил мне допустить к заключенному уполномоченное мною лицо, если я сам не буду иметь возможности воспользоваться данным мне пропуском, — сказал он тюремщику.

— Да, действительно, так гласит эта бумага, — почтительно ответил тот.

— Скоро, может быть, сегодня вечером, сюда придет мой доверенный. Кто бы он ни был, вы должны проводить его к заключенному, словно бы это был второй я.

— Приказание господина судьи и вашей милости будет в точности исполнено!

Очутившись на улице, Роланд вздохнул полной грудью: кроме тяжелой болезнетворной атмосферы тюрьмы, его грудь тяготила только что виденная сцена.

«Что теперь делать, что предпринять?» — задумчиво бормотал он, нерешительно направляясь вдоль улицы.

«Зилла!» — вдруг вспомнил он и уверенно направился к «Дому Циклопа», где уже несколько дней цыганка жила одна, не подозревая о настоящей причине отсутствия брата. Впрочем, она не особенно заботилась о Бен-Жоеле, так как все мысли ее, все ее внимание были поглощены Мануэлем, безумно любимым: его поражение было ей невыразимо приятно, так как снова возвращало его в «Дом Циклопа».