Чтение онлайн

– Собственно, никаких умозаключений не было, – с улыбкой проговорил он. – Как я тогда сказал, была всего лишь догадка. Знаете, как озарение. Я перехватил взгляд генерала Уотса, когда он смотрел на саквояж. Во взгляде был страх. А в чьих руках находился саквояж до того, как попал к нам с Фанфаном?

– У этого самого Бернетта-бандита! – воскликнул Фанфан. – А он украл его в Кейптауне у Леона.

– Как туда были засунуты секретные документы? – спросил Поль Редон, причесывая свою темноволосую шевелюру. – Об этом можно было только догадываться. Как нам известно, Барнетт из бандита превратился в офицера по особым поручениям, с неведомой пока целью посланного Сесилем Родсом в Блюмфонтейн. Ну, и, очевидно, где-нибудь у Родса в особняке они и познакомились с генералом Уотсом. И кому-то из них пришла в голову мысль подстраховаться на случай, если наши друзья буры совершат то, что они и совершили, – затормозили этот спецпоезд. Фальшивый план Уотс официально вручает, предварительно уничтожив настоящий. А Барнетт, в случае благоприятных обстоятельств, доставляет копию по назначению: Лорду Китченеру в собственные руки.

– То-то я помню, как Барнетт ухватился за саквояж, когда удирал от нас, – сказал Фанфан. – Если бы его не подстрелил наш журналист-фельдкорнет, он бы сейчас двигался в сторону Претории, – закончил Сорви-голова.

– Интересно, где он сейчас зализывает свою рану? – риторически спросил сам себя Поль и поднялся с кровати. – Пора начинать боевые будни. Я думаю, здесь нас просто так кормить долго не будут? – Ну пока что мы в лагере буров гости и достаточно почетные, благодаря авторитету нашего Жана, – улыбнулся Леон.

– Но мы прибыли сюда не отдыхать, а воевать, – сказал Жан, – во всяком случае, мы с Фанфаном. А какие планы у вас с Полем, я не знаю. Ведь первоначальный: об отправке меня во Францию, естественно, отменяется. Вы можете возвращаться в Кейптаун. У вас же есть пропуск в оккупационную зону и обратно. Я бы вам советовал уехать. Здесь идет война. Вас могут убить. Марта и Жанна овдовеют. А мне бы очень не хотелось винить в этом себя. Леон и Поль явно призадумались над словами своего друга. И в самом деле, они решили вызволить Жана из английского плена путем подкупа, а вышло, что оказались в центре смертоносного сражения. На их глазах погибли сотни человек. Такое они видели впервые. Их самих чуть не убили. В особенный ужас пришел Поль Редон. Его всю ночь мучили кошмары. По нему стреляли английские уланы. Они же рубили его в капусту своими острыми саблями. Он несколько раз просыпался в холодном поту. Теперь он думал, что, может быть, Жан прав. Они с Леоном совсем недавно женились. У обоих жены находятся "в положении" и вот-вот должны родить им наследников. Как бы в самом деле так не случилось, что наследниками они станут по-настоящему вскоре после рождения. Дети не увидят своих отцов, а любящие жены – мужей. Жан и его друг освободились из плена и решили продолжить воевать. Но причем здесь они? Они выполнили, хоть и косвенно свою миссию. Жан вправе распоряжаться своей жизнью сам. А у них семьи. Гибнуть? Ради чего? Но с другой стороны: им ли пристало бояться смерти, которая почти каждый день ходила за ними по пятам в далекой Америке? Неужели они сейчас струсят и оставят своего друга? Ведь они обещали женам вернуться вместе с ним во Францию. И они должны выполнить свое обещание. Иначе они перестанут уважать себя, и им до конца жизни будет стыдно за свое малодушие. Они должны остаться, и если погибнуть, то погибнуть как бойцы, а не как трусы, спасающие свою шкуру. Поль Редон посмотрел на Леона Фортена и прочитал в его сине-зеленых глазах ответ, который и был сказан Жану Грандье:

– Мы остаемся с тобой, до конца.

Три руки сплелись в один узел. Сверху легла еще одна. Это Фанфан положил свою ладонь с виноватой, но прямодушной улыбкой.

– Прости, хозяин, – сказал он, – не мог удержаться. Твои друзья – молодцы!

– Я всегда знал об этом, – ответил Сорви-голова.

В дверь постучали. Вошел один из адъютантов Христиана Девета и пригласил "господина капитана" к коммандант-генералу, который хочет с ним поговорить. Сорви-голова оделся быстро в ставший уже своим английский мундир, взял со стола шляпу и, махнув рукой друзьям, спустился вслед за адъютантом в холл, где за обеденном столом сидели: Девет, коммандант Поуперс и фельдкорнет Логаан, которые встретили появление Жана улыбками и рукопожатиями. Сорви-голова уселся на предложенный ему стул, положив на колени шляпу. Девет несколько минут молчал, поглаживая свою длинную бороду нервными пальцами, затем пристально поглядел на Жана. – Скажите, капитан, что вы намерены делать дальше? Уезжать на свою Родину вместе с вашими друзьями или продолжать помогать нам в борьбе с оккупантами? – Генерал, мы только что переговорили об этом. Там, наверху. Мы все четверо намерены перейти под ваше командование. Располагайте нами, – сдержанно ответил Жан. – Ну, что же, я предполагал и такой ответ. Благодарю вас за мужественное решение. Сейчас нам необходимы преданные и смелые люди, готовые отдать жизнь за дело свободы. И в связи с вашим ответом у меня к вам есть очень важное задание. Я доверяю вам доставку того пакета с секретным планом, который вы вчера обнаружили в саквояже своего друга, лично коммандант-генералу Луису Бота.

– Готов хоть сейчас отправиться в путь! – воскликнул Сорви-голова, приподнявшись со стула. – Выступать нужно, как можно скорее, но доставка пакета это только часть задания… – Христиан Девет внезапно замолчал, словно передумал говорить дальше. Молчание продолжалось, наверное, целую минуту. Девет молчал и глядел вниз на матовую поверхность стола. Наконец он поднял глаза на Жана Грандье и сказал:

– Вы слышали что-нибудь о концентрационных лагерях?

– Это что-то вроде резерваций? – предположил Жан, который знал об этом нововведении англичан понаслышке.

– Да, но только на очень небольшой территории, огороженной со всех сторон колючей проволокой и охраняемой войсками. Это изобретение лорда Китченера с полного согласия министра колоний Чемберлена. В эти лагеря согнали за последние месяцы огромное количество наших женщин и детей. Там морят их голодом. Маленькие дети умирают сотнями.

– Какой кошмар! – воскликнул Сорви-голова. – В это трудно поверить! Для чего же англичане позволили себе такое варварство?

– Чтобы вынудить наши войска, ведущие партизанскую войну, сложить оружие и сдаться. В честном бою нас англичане победить не могут. И они прибегают к геноциду против женщин и детей! – После этого они вообще недостойны звания великой нации! – снова в гневе воскликнул Сорви-голова, сжав кулаки.

– Я разделяю ваше негодование, – сказал Девет, – но, к сожалению, это ужасная реальность. И мы ничем не можем помочь нашим матерям, женам и сестрам.

– Почему? Нужно нападать на эти лагеря, уничтожать охрану и освобождать заключенных!

– Этого только и хотят англичане, чтобы мы делали такие рейды. Но рядом с каждым лагерем сконцентрированы войска, которые жаждут заманить нас в ловушку и перебить. Рисковать своими людьми я не могу. И потом, если даже мы захватим ближайший к нам лагерь и освободим несколько тысяч человек, далеко ли мы с ними уйдем от преследования? Они истощены, им необходимо продовольствие, медицинская помощь. Потребуется сотни фургонов и повозок, а где их взять? Англичане подло играют на наших чувствах, а наши сердца разрывает боль и бессилие помочь женщинам и детям, умирающим в этих лагерях. И Девет снова склонил на грудь голову. Жана Грандье душил гнев. Мыслимое ли дело: на заре двадцатого века, обещающего развитие всемирного прогресса и гуманности, представители одной из великих держав додумались до такого бесчеловечного изобретения, весть о котором, наверняка, привела все цивилизованное человечество в неописуемый ужас. Какие ультимативные ноты протеста должны уже лететь со всех концов Земли в Лондон от глав государств. Великобританию просто обязаны исключить из всех международных организаций. Объявить ей всеобщий бойкот за такие азиатские средневековые методы ведения войны против маленького белого народа, борющегося за свою независимость. Если бы Жан Грандье мог представить, какие еще кошмары и ужасы ожидают народы Земли в наступающем веке "прогресса, просвещения и гуманности"! Какие концентрационные лагеря будут сооружены в центре Германии и на бескрайних просторах России! Сколько миллионов людей в них погибнет! Пример лорда Китченера стал заразительным. А зараза, как известно, имеет свойство распространяться в виде эпидемии… Девет снова поднял голову и взглянул на Жана. Долго и испытующе, словно оценивая. Потом заговорил:

– Так вот, относительно второй части задания. Точнее будет сказать, она станет первой, если, конечно, вы согласитесь. Я не могу и не смею вам приказывать. Я могу только попросить сам и передать слова Луиса Бота. Он, естественно, имел в виду не вас, а того, кто решится выполнить его просьбу с риском для свободы, а может быть, и жизни.

– Рисковать жизнью мне приходилось неоднократно, генерал, – спокойно сказал Сорви-голова, – излагайте суть вашего задания или просьбы, как хотите. – Недалеко отсюда, под Блюмфонтейном, находится концентрационный лагерь женщин и детей. До него отсюда по прямой около семидесяти километров. Нужно будет проникнуть в этот лагерь и вызволить из плена… внучку президента Крюгера… Жан Грандье удивленно поднял брови.

– Как же внучка президента попала в руки англичан? Ведь, насколько я знаю, вся его семья уехала с ним в Европу.

– Да, но, как видите, не вся. У президента Крюгера – три внучки. Две девушки как девушки: занимались они вязаньем, рукоделием, домашним хозяйством. А вот последняя младшая Жориса – оказалась необыкновенной: она сбежала из дома на войну, переодевшись мужчиной. Такие случаи иногда встречаются: решают девицы повоевать. Но их быстро раскрывают и возвращают в родительский дом. Но Жориса непонятным образом убереглась от разоблачения. Она воевала сначала под Ледисмитом, а затем под Кимберли. Там вместе с армией Кронье она попала в плен. Вот только тут англичане и распознали, что она девушка. Но кто она на самом деле, Жориса не сказала. Ее сначала держали на ферме вместе с захваченными женами бойцов генерала Кронье, а затем, когда Китченер приказал создавать лагеря для женщин и детей, Жорису отправили в этот лагерь. Только тогда выяснилось, что она – внучка Крюгера. У нас в лагере есть осведомитель. Через него мы узнали, что Жориса там. Уезжая в Европу, Крюгер попросил Луиса Бота узнать о судьбе своей внучки. Мы уже предлагали за ее освобождение приличный выкуп. Но англичане, по неведомым нам причинам, не соглашаются. Не соглашаются они и на обмен даже на несколько пленных офицеров.

– А какова же моя конкретная задача? – спросил Жан. – Вы в вашей форме и с вашими документами легко проникнете в лагерь, отыщите там Жорису и по подложному предписанию увезете ее с собой в то место, где будет ждать вас отряд, с которым вы и отправитесь в Трансвааль к Луису Бота с секретным пакетом и внучкой президента.

– А возглавлять этот отряд будем мы, – сказал Пиит Логаан, показывая на себя и комманданта Поуперса.

Глава II

Они скакали по вельду уже более часа. Небольшой конный отряд, экипированный по всем правилам длительного похода. У каждого имелась вторая запасная лошадь, к седлу которой был привязан мешок с продуктами, фляга с питьевой водой, войлочное одеяло и карабин с сумкой, набитой патронами. На запасной лошади Хаессена висел зачехленный пулемет, а у Отогера две коробки с пулеметной лентой. Кстати, выяснилось, почему замолчал пулемет Хаессена в том бою возле реки. В горячке боя заряжающий Отогер всунул ленту обратной стороной и пулемет заклинило. Отогеру было стыдно до сих пор за свою промашку, и он скакал молча, опустив рыжеволосую, курчавую голову, не глядя по сторонам. Остальные буры тоже были не особенно разговорчивы. Чернобородый Строкер ехал рядом со своим приятелем Пиитом Логааном, с которым они изредка перебрасывались незначительными фразами на африкаанс. Пастор Вейзен двигался чуть в стороне. Его лицо казалось возвышенно-непроницаемым. Только губы еле заметно шевелились, словно Вейзен читал какую-то молитву. Так, скорее всего, и было. В самый последний момент к отряду примкнул полицейский лейтенант Спейч. Он сказал, что решился на этот поход добровольно, но принял он это решение после того, как побывал на приеме у Девета и они долго беседовали. Он старался ехать, как можно ближе к Жану Грандье. То ли его назначили личным телохранителем капитана Сорви-голова, то ли он просто наблюдал за ним. Пока было непонятно. Оживленными казались только французы да горнист Ольгер фан Шейтоф, который, судя по раскрасневшемуся лицу и слегка затуманенным глазам, перед выездом из Моодорпа успел с утра пораньше приложиться к своей фляге, в которой булькала явно не вода. Он несколько раз пытался заговорить с замыкающим движение Эдвардом Фардейценым, но тот с высокомерным выражением на лице односложно отвечал на фразы горниста, труба которого висела у него за спиной. Для чего он взял ее в поход было непонятно. Может, просто не хотел расстаться с любимым инструментом? Возглавлял движение коммандант Поуперс. Правая рука его висела на перевязи, но говорили, что он умело мог стрелять и с левой руки. На левую сторону он и перевесил револьверную кобуру и последнее время частенько поглядывал в бинокль, обозревая впереди бескрайний степной горизонт, покрытый начинающими уже рыжеть высокими травами. В любой момент могли показаться конные разъезды англичан, а столкнуться с ними не входило в планы маленького бурского отряда. Отряд двигался к совершенно определенной цели: в пятнадцати километрах от концентрационного лагеря находилась разрушенная и сожженная англичанами ферма, где отряд будет ждать возвращения капитана Сорви-голова с рискованного и даже, наверняка, смертельного задания. Ведь по законам военного времени переодетый в военную форму противника шпион или диверсант, не мог являться военнопленным и приговаривался к расстрелу. И Жан Грандье был прекрасно осведомлен об этом законе. Но все же он шел на риск. Он привык рисковать. Так уж он был устроен. До фермы оставалось примерно километра два, когда Поуперс заметил в бинокль большой отряд кавалеристов, движущихся по проселочной дороге навстречу бурам. Что это англичане, сомнений не было. Когда они приблизились, в бинокль стали заметны серо-зеленые доломаны и каски с конскими хвостами на макушке. Драгуны. Человек шестьдесят-семьдесят. Они, видно, тоже заметили маленький бурский отряд, и с шага перевели коней на крупную рысь, по ходу движения растекаясь полумесяцем, чтобы взять в кольцо взвод противника. Этого только не хватало.

– Быстрее к ферме! – закричал, привстав на стременах, Поуперс. – В поле они перебьют нас, как куропаток!

Все дали своим коням шенкеля. И началась бешеная скачка. Драгуны находились в полутора километрах от отряда Поуперса, и кони их выглядели свежее. И скакали они налегке, без привязанных к дугам запасных лошадей и поклаже на них. Бурский отряд растянулся длинной неровной цепочкой. Сразу же стали отставать пулеметчики со своим тяжелым грузом. Да и Поль с Леоном, не привыкшие к интенсивной скачке, не могли справиться каждый с парой своих лошадей. Запасные кони на короткой привязи то отставали, то вырывались вперед, мешая основным лошадям ровно и быстро бежать. Расстояние между двумя отрядами неуклонно сокращалось. Драгуны на ходу сняли со спин карабины и открыли по бурам огонь. Пули засвистели над головами преследуемых. Но, как обычно при скачке, меткостью стрелявшие не отличались. Скорее всего, стрельба носила психологическое значение: посеять панику. Но этого стрелявшие вряд ли добились. Они имели дело хоть не с профессиональными военными, но с людьми мужественными. И их не испугало привычное пение смерти. И все же необходимо было что-то предпринимать. Если скачка продолжится в таком же темпе, то избежать открытого боя в чистом поле будет невозможно. А тут у англичан – подавляющее преимущество. С близкого расстояния они не промахнутся и уничтожат весь отряд специального назначения в самом начале похода. Такого развития событий допускать было нельзя. Это прекрасно понимали все. И тогда коммандант Поуперс, скачущий впереди, увидев в стороне небольшую лощину, повернул туда свою лошадь. За ним устремился и весь остальной отряд, скрывшись от глаз неприятеля. Всадники остановились и через минуту, по знаку Поуперса, повернули в обратную сторону, оставив на другом склоне лощины пулеметную засаду, спрятанную в кустах. С пулеметчиками остались Логаан и Шейтоф. Остальные спешились по другую сторону лощины и, укрывшись за крупами лошадей, приготовились к бою. Через несколько минут около сорока английских драгун на полном скаку спустились в лощину и тут же попали под перекрестный огонь. Англичане валились с лошадей под точными выстрелами. Раненых среди них не было. Все они были убиты в течение одной-двух минут. Кони, лишенные седоков, с диким ржанием уносились в степь. Оставшиеся человек двадцать-тридцать из дальней группы окружения, услыхав выстрелы, поспешили на помощь своим. Их тоже встретили дружным ружейно-пулеметным огнем, уложив на месте десятка полтора. Бойня получилась ужасная. По лощине ручьями текла кровь, в которой в беспорядке валялись красивые молодые парни с дырками во лбах и груди. Полю Редону было страшно и отвратительно. Он так же, как и Леон Фортен, ни разу не выстрелил. Сорви-голова обратил на это внимание, но ничего не сказал, понимая состояние своих друзей, впервые попавших на войну. На войне убивают и убивают порой безжалостно. К такому нужно еще привыкнуть. Сам же Жан стрелял без промаха, словно в тире. Англичане успели сделать в ответ всего несколько выстрелов, ранив одну лошадь, да пуля пробила шляпу на голове пастора Вейзена, который, даже стреляя по врагу, читал про себя молитвы, прося у Бога прощения. Разгром английских драгун был быстрым и ужасающим. Оставшиеся в живых десять-пятнадцать человек поспешно повернули своих коней и дали стрекача, потеряв по дороге еще троих, убитых в спину. Победители снова уселись на коней и, стараясь не смотреть на гору трупов, поспешно покинули место боя. Но поехали они не в сторону фермы, а под прямым к ней углом, чтобы сбить с толку удравших драгун, которые остановились на безопасном расстоянии и стали наблюдать за уходящим по вельду бурским отрядом, разгромившим их дозор. Пришлось делать большой крюк. Солнце стояло уже высоко и пекло нещадно. Только широкополые шляпы защищали от палящих лучей. Под копытами коней шелестели высокие травы, которые им доходили до щиколоток. Горизонт впереди, словно мираж, колыхался и растекался в жарком воздухе. Хотелось пить, и кое-кто уже приложился к фляге. Особенно постарался Шейтоф. Он был изрядно навеселе и затянул какую-то протяжную бурскую песню. Буры подхватили ее негромко, но довольно дружно. Французы, не зная слов, помалкивали. Поуперс постоянно оглядывался, и когда англичане исчезли с горизонта, повернул отряд назад к ферме. Он хорошо знал эти места, и потому отправился вместе с отрядом трансваальцев в качестве не то командира, не то проводника. Сперва показались запущенные, поросшие сорняком поля с уцелевшими негритянскими хижинами. В них, естественно, никто не жил – негры давно разбежались. Над полем на небольшой высоте парила пара орлов-падалыциков. Видно, заприметили какую-нибудь дохлятину. Здесь ее сейчас много. Наконец, отряд приблизился к постройкам фермы. Вернее к тому, что от них осталось. Лучше всех сохранился остов большого каменного дома с высокой голландской крышей, покрытой закопченной красной черепицей. Внутри дома все выгорело. Стекла окон лопнули от огня. Стены покрылись черной копотью. Деревянные крыши загонов для скота, зернового сарая и других помещений сгорели и обрушились. Высокая каменная стена в некоторых местах оказалась проломленной. Одна створка больших тяжелых ворот валялась на земле, вторая еле висела на петле. Англичане поработали здесь "на славу". Впрочем, и другие окрестные фермы выглядели не лучше. Тактика "выжженной земли" применялась на практике с усердием и методичностью. Отряд въехал через сорванные ворота и спешился за домом. В дальнем углу двора находился колодец, оказавшийся целым, не засыпанным. И даже сохранилось ведро. Лошади были напоены. Люди умылись и улеглись, расстелив одеяла, на траве в тени дома. Открылись вещевые мешки, появились куски вяленого мяса, билтонга, горбушки ноздреватого маисового хлеба резались ножами. Буры, уставшие после полудневного перехода и кровопролитного короткого боя, закусывали, запивая незамысловатый обед, кто водой, кто кафрским пивом, а кто, как фан Шейтоф, слегка приложился к фляге с самоварным виски, названным в этих местах "зельфхааст". Велась неторопливая беседа. Трансваальцы отдыхали и расположились они здесь надолго, до возвращения капитана Сорви-голова. Если же он не вернется к утру, то коммандант Поуперс отправится с английским секретным пакетом уже без Жана Грандье. Французы и три бурских офицера сидели тесной кучкой. Им нужно было обсудить все детали предстоящей операции по проникновению в концентрационный лагерь. Решили не отправлять Жана одного. Это очень рискованно. Нужна подстраховка. Фанфан высказался сразу в свою пользу: