Чтение онлайн

– Мы будем купаться?

Она стояла на берегу абсолютно нагая, как тогда, сутки назад. Но Жану показалось, что с тех пор прошло очень много времени. Осталось сделать еще шаг… Увидев обнаженную девушку, Жан от смущенья снова отвел взгляд.

– Раздевайся, – негромко сказала Жориса, – я тебя мыть буду.

Жан почувствовал, как краска стыда ударила ему в лицо. Несколько минут он не решался снять с себя одежду, но затем собрался с духом и стал медленно ее стягивать, повернувшись спиной к Жорисе.

– Иди сюда, – чуть дрожащим голосом позвала девушка.

Он, в одних трусах, не глядя в сторону Жорисы, медленно вошел в прохладную речную воду по колено и остановился, весь трепеща от нахлынувшей на него робости. Жориса подошла к нему сзади, и он почувствовал, как намыленная губка трет его спину и плечи. Жан стоял почти не шевелясь, желая и боясь того мгновения, когда руки, держащие губку, появятся у него на груди. Но так и случилось, и видел он только лучезарные глаза, смотрящие на него, и ощущал близость влажного девичьего тела. А потом все поглотил сладостный и головокружащий поцелуй…

Они спали, прижавшись друг к другу, укрытые теплым войлочным одеялом. Над ними раскинул свой звездный шатер небосвод. Южный Крест глядел сверху на спящих влюбленных пристально и тревожно. И снова, как и в прошлые две ночи, в небо с земли устремилась и кроваво вспыхнула красная звезда сигнальной ракеты. Но спящие ее, естественно, не видели. Они не видели, как из кустов по ту сторону реки неслышно вынырнуло несколько черных фигур, и также почти неслышно перебрались вплавь через неглубокую речку и окружили спящую невдалеке от берега пару. Одна из черных фигур взмахнула рукой. Две накинули на головы спящих концы одеял. Двое других стали принесенными с собой ремнями быстро скручивать поверх одеял не проснувшихся влюбленных. Жан почувствовал, что его тело стягивается. Он проснулся и сначала не понял ничего. Жориса находилась в его объятиях. Их щеки прижались, их ноги сплелись. Но не по обоюдному желанию. Ноги, руки стягивали тугие путы. Затем их с Жорисой подняли и куда-то понесли. Отбиваться было невозможно. Они были спеленуты, как младенцы.

– Кричи! – прошептал Жан на ухо Жорисе. И они одновременно вдвоем, что было сил, закричали. И тут же получили увесистые удары по головам… Жан пришел в себя и почувствовал, что их одеяло промокло почти насквозь. Дышать стало легче. Рядом застонала Жориса.

– Как ты? – шепотом спросил Жан.

– Голова сильно болит, – ответила девушка и заплакала. – Куда нас несут? Кто?

– Если бы я знал, – тихо ответил ей Жан и поцеловал Жорису в губы.

– Мне страшно, – прошептала она. Их еще долго несли куда-то вверх, наверное, в горы. А затем, как куль с мукой, бесцеремонно свалили на землю. Послышались какие-то голоса, говорящие на совершенно непонятном языке. Кто-то подошел к спеленутым пленникам и раза два ударил Жана в бок ногой. И, как показалось ему – ногой босой. Раздался грубый мужской хохот. Хохоча, их стали развязывать. Жан скинул с себя одеяло, оставив укрытой Жорису. Над головой светлело небо, на фоне которого чернело несколько физиономий с белозубыми улыбками до ушей. От них скверно пахло. Жан вскочил на ноги и что было силы ударил кулаком по одной из ухмыляющихся физиономий. Кафр завизжал и, плюясь выбитыми зубами, как столб опрокинулся на землю. Другие бросились на капитана Сорви-голова, размахивая короткими копьями. Но они его просто не знали. Жан увернулся от нацеленного ему в грудь копья, схватился рукой за древко и голой ногой ударил дикаря в намазанный жиром живот. Негр заорал, выпучив белки глаз, и свалился рядом со своим собратом, охая и скрежеща зубами. Третьего из нападавших Жан ударил по курчавой голове плоской стороной острия копья. Да так сильно, что древко переломилось и в руках молодого француза осталась только короткая палка. Негр, охнув, сел на землю и завыл, держась за голову руками. И тут на Жана со всех сторон накинулись чернокожие воины. Свалили на землю и скрутили теми же самыми ремнями. Жорису они вытащили из под одеяла и снова принялись гадко хохотать. На Жорисе была надета мужская почти до коленей рубашка, под которой виднелось нагое тело. Ее тоже бесцеремонно скрутили и привязали к одному из столбов, стоящих в центре большой поляны, окруженной со всех сторон поросшими лесом горами. По краям поляны прятались в кустах плетеные хижины, покрытые пучками широких листьев. Под высокой раскидистой пальмой стояло строение, непохожее на остальные. Свитый, как и все, из веток, оно было обмазано глиной и даже покрашено в какой-то грязно-серый цвет. В строении имелись окна, правда, без стекол и что-то наподобие крыльца с навесом. Возле крыльца стояли часовые с копьями на караул. Они не принимали участия в укрощении капитана Сорвиголова, а замерли с важным надутым видом, только вращая белками глаз. Жана привязали к соседнему столбу лицом к крашеному строению. Один из связавших его подошел вплотную и, дыхнув в лицо каким-то жутким смрадом, проговорил на ломаном английском:

– У, пятка тебе жарить будем, – и захохотал, брызжа вонючей слюной.

Уже совсем рассвело. Но солнце пока отсюда не проглядывалось. Горы и деревья заслоняли от него поляну с туземной деревней. Из хижин, видно привлеченные шумом, стали появляться заспанные женщины и дети. Дети разных возрастов были, как на подбор, пузатые и голые. Женщин отличали длинные обвисшие груди. За спинами у некоторых восседали младенцы. Все племя с любопытством и какой-то внутренней неприязнью окружило столбы с привязанными пленниками. Почти все молчали, и тишина эта показалась Жану Грандье зловещей. Время шло. Ничего не изменялось. И вот, наконец, лучи утреннего солнца пробились сквозь густую листву и осветили крыльцо и высокий с человеческий рост вход в строение. Где-то за ним ударили невидимые барабаны, и все население деревни упало ниц на вытоптанную грязную землю. В дверном проеме показалась какая-то фигура в странном одеянии. На ней был надет шитый золотом длинный турецкий халат, на плечах которого оказались пришиты золотые эполеты английского генерала времен наполеоновских войн. Халат был подпоясан витым и тоже золотым ремнем с блестящей фигурной пряжкой. На ремне висела простая кожаная кобура. Из нее торчала рукоятка револьвера. Сверху возвышался индусский тюрбан, местами уже засаленный и грязный. В центре тюрбана на солнце сверкал фальшивый бриллиант. Тюрбан прикрывал до самого лба маленькую широкоскулую головку с узкими бегающими темно-карими глазами и рябым серо-желтым безволосым лицом. В узкогубом рту блеснул золотой зуб, когда вождь, выйдя на крыльцо своего дворца, хитро улыбнулся, увидев привязанных к столбам юных пленников. Он медленно, рассчитывая каждый шаг, спустился с крыльца, подошел ближе и снова улыбнулся, но уже более злобно и даже как-то кровожадно. И заговорил на хорошем английском языке, важно выпятив челюсть:

– Я, великий солнечный вождь Маршиш-хаан, взял в плен вас – распутных нечестивцев за то, что вы в пределах моих владений позволили себе глумление над нашими обычаями и законами, отмывая свои грязные вонючие тела в священных водах реки Мош. А затем совершили на ее девственных берегах акт совокупления, чем еще больше осквернили землю наших предков. Боги разгневались на вас, белые дикари, и я от их имени, как вождь и главный жрец племени, должен подвергнуть вас обряду очищения от скверны. Огнем и железом я изгоню из вас злых духов, и вы признаетесь, где спрятано грязное золото "Бородатой шляпы". Девка! – вдруг закричал вождь и ткнул пальцем, украшенным перстнем, в сторону Жорисы. – Девка! Ты знаешь, где оно? Отвечай! Или тебе придется плохо! Мы будем пытать и мучить тебя и твоего любовника, пока ты не скажешь. Я умею хорошо пытать белых девок, – сладостно проговорив последнюю фразу, ряженый вождь злорадно улыбнулся. Жана Грандье душил гнев, смешанный с осознанием нелепости всего происходящего. Бутафорский, опереточный вождь негритянского племени, к тому же еще и цветной, а не черный, что выглядело вдвойне неправдоподобно вместе с его шутовским нарядом и вполне нешуточными угрозами. Но вдруг он приступит от своих угроз к действиям. Вот тогда станет страшно. Страшно и больно. Особенно Жорисе. Ведь он от нее что-то хочет. Какого-то золота… Между тем ряженый желтый Маршиш-хаан подошел вплотную к Жорисе и стал руками ощупывать ее тело. При этом его жирные губы покрылись желтой слюной, изо рта высунулся длинный, тонкий, слюнявый язык. Карие глазки закатились от нахлынувшего на него вожделения.

– Хорошая девка, – проговорил он, – кричать громко будешь. Тут прижигать буду и тут. Очень больно. Скажешь, где золото?

– Не скажу, – тихо, но твердо ответила Жориса и плюнула вождю в лицо. Тот обтерся рукавом турецкого халата и вдруг сильно вхлест ударил Жорису по лицу ладонью. Девушка вскрикнула. Сорви-голова рвался из своих пут. Но сыромятные ремни держали его крепко. После этого удара Маршиш-хаан стал его злейшим врагом. Как и Барнетт. Такого Сорви-голова не прощал. Он с ненавистью взглянул на вождя и тот почувствовал его взгляд. Маршиш-хаан повернулся к Жану и, брызгая желтой табачной слюной, проговорил:

– И до тебя дойдет очередь, французишка. Будет у тебя на груди звезда. Красная, – и тоже ударил по лицу, чувствуя свою безнаказанность.

– Ты ответишь за это, подонок! – закричал Сорви-голова. – Ты измываешься над связанными! Развяжи меня. И дерись, как мужчина, а не как жалкий трусливый шакал!

– Сам ты шакал! – выпучив насколько мог свои узкие глазки из орбит, почти завизжал желтолицый вождь. Но потом опомнился и, поглядев на своих поднимающихся с колен подданных, снова скорчил важную физиономию. – Я вами займусь позже, развратники и прелюбодеи, – заявил он. – Постойте здесь на солнышке. Дозрейте, а уж к вечеру все расскажете, что знаете. И Маршиш-хаан, повернувшись кругом, словно на высоких каблуках, плавно двинулся в свой "дворец", расправив полы позолоченного халата. Племя разбрелось по хижинам. Женщины занялись повседневным делом, мужчины куда-то исчезли, наверное, пошли на охоту. И только дети иногда с любопытством подходили ближе и поглядывали на двух привязанных к столбам пленников. Солнце начинало припекать непокрытые головы Жана и Жорисы. Их медленно одолевала жажда. Девушка стала облизывать пересохшие губы, но это не спасало, а только усиливало сухость во рту. Жан тоже чувствовал себя неважно. Тело, связанное ремнями, постепенно затекало. Ремни – не веревки, их нельзя расслабить, как ни старайся. Да тут откуда-то стали слетаться мухи, оводы и слепни. Они бесцеремонно садились на лица, руки и ноги. Слепни принялись кусать, а мухи и оводы донимать своим жужжанием. С каждым часом, проведенным на солнцепеке, мучения молодых людей усиливались. Жан старался подбодрить Жорису ласковыми словами, но она уже стала терять самообладание. Часто мотала головой, чтобы отпугнуть назойливых насекомых. Но они не очень-то боялись этих слабых движений. Жориса заплакала, сначала тихо, а затем рыдания стали сотрясать связанное, искусанное тело. И, словно отвечая на эти рыдания, снова забили невидимые барабаны и на крыльце, в сопровождении черных слуг и служанок опять предстал Желтый вождь Маршиш-хаан. Но одет он был уже по-другому: в легкую, но тоже длинную накидку и широкополую соломенную шляпу. Двое здоровенных кафров стояли позади него и опахалами из страусиных перьев охлаждали его довольно упитанное тело. Двое служанок поставили на крыльцо низкий столик с фруктами и напитками в глиняных кувшинах. Демонстративно не обращая на пленников внимания, вождь по-турецки сложил ноги, уселся возле столика и стал поглощать фрукты, запивая их холодным соком. Иногда он, прекратив трапезничать, замирал, словно прислушиваясь к чему-то. И вот вдали послышался свист, потом еще один. Маршиш-хаан весь напрягся, вглядываясь в кусты, откуда спускалась вниз горная тропа. И теперь даже до слуха измученного Жана Грандье донесся слабый цокот лошадиных копыт, который с каждой минутой все усиливался. Наконец из кустов на поляну один за другим выехало несколько всадников в английских мундирах. Впереди на вороном коне гарцевал офицер, при взгляде на которого у Жана похолодело на сердце. Возглавлял маленький отряд англичан Френсис Барнетт. Маршиш-хаан вскочил на ноги и бросился навстречу. Он низко и подобострастно поклонился Барнетту и даже попридержал уздечку его коня, когда майор спрыгнул с него. Спешились и другие англичане. Их было человек десять. И еще двоих из них узнал Жан Грандье: лейтенанта Генри Ньюмена и сержанта Фибса. Вот тут ему стало совсем не по себе. Но окончательно Сорви-голове стало худо, когда он увидел в руках Френсиса Барнетта знакомый саквояж Леона Фортена.

Барнетт был явно не в духе. Он что-то невнятно буркнул на подобострастные приветствия Маршиш-хаана и сумрачно оглядел поляну. Узнав привязанных к столбам пленников, майор зловеще ухмыльнулся и направился прямо к Жану Грандье. Его усталое лицо с тяжелыми мешками под красными от бессонницы глазами обросло черной трехдневной щетиной. Мундир был покрыт красноватой пылью. Под мышками виднелись солевые разводы. От Барнетта пахло застарелым потом, смешанным со спиртным и табачным перегаром. Англичанин подошел вплотную и злорадно произнес:

– Ну, что, попался, гад! Теперь моя очередь над тобой поиздеваться. Уж я с тебя семь шкур спущу и с твоей шлюхи тоже. Ты мне ответишь за убитых друзей. А за Боба особенно. Вырежу тебе красную звезду на лбу.

Жан молчал, отвернув голову от Барнетта. На душе у него было тоскливо и он собирал все свое мужество в кулак перед предстоящей пыткой. А что пытка будет, он уже не сомневался. А вслед за пыткой – мучительная смерть. Уж живыми их Барнетт отсюда не выпустит. Барнетт между тем направился к Жорисе и, взяв ее грязной рукой за подбородок, рявкнул прямо в лицо: – А ты, грязная потаскушка, расскажешь мне все, что не рассказала, а потом тобой займется все племя. И самое лучшее, что тебя ожидает: стать в гареме этого желтого вождя младшей наложницей. Жориса тоже ничего не ответила. Она бы плюнула Барнетту в лицо, но рот пересох, как пересохли слезы на ее глазах. В них сверкала только ненависть. Бандит невольно отвел взгляд от этих ненавидящих его девичьих глаз.

– Ладно, – сказал он. – Мы устали с дороги. Передохнем и вечером вами займемся вплотную. Все англичане во главе с Барнеттом, вслед за Маршиш-хааном, вошли внутрь, очевидно, прохладного "дворца". Один только лейтенант Ньюмен задержался в проходе, посмотрел на Жана и, повернувшись, подошел к нему. Лицо у Генри тоже было усталое и заросшее щетиной и он оказался прилично пьян. В такую-то жару.

– Я из-за вас чуть не попал под трибунал, – грустно сказал Ньюмен. – Хорошо, этот Барнетт взял меня с собой в погоню за вами, а то бы тюрьмы мне не миновать. Кстати, – Ньюмен оглянулся по сторонам, – в вашем отряде нашелся предатель. Он и отдал саквояж. Мне вас и вашу даму очень жаль, – добавил лейтенант, – Барнетт – не человек. Он зверь.