Чтение онлайн

– Да здравствует свобода! – выкрикнула Жориса, разряжая свой пистолет в Китченера, отошедшего во время драки на середину зала. Тот пошатнулся и схватился рукой за левое плечо. Жориса его только ранила. Ее тут же схватили. Она сопротивления не оказала, а только напряженно-беспокойным взглядом посмотрела, как поднимают связанного по рукам и ногам Жана. Их взгляды встретились.

– Я люблю тебя! – воскликнула Жориса.

– И я тебя! – как эхо отозвался Жан.

– Ведите их в подвал! – приказал адъютант Китченера. Самого лорда уже уложили на софу, и срочно вызванный врач делал главнокомандующему перевязку простреленного плеча. Логаана, Жорису и Жана окружили офицеры охраны и буквально потащили на выход из зала.

Возле дверей Логаан, сам не зная почему, оглянулся. У портьеры стоял его сын Стейс под руку со своей матерью. Лицо Лиз выражало ироничное презрение к бывшему мужу. Стейс смотрел отчужденно, словно мимо отца. Только конвульсивно дергалось левое нижнее веко, да чуть-чуть дрожали пальцы рук. Все это Пиит Логаан успел заметить одним взглядом, когда его и молодую пару тащили к парадной лестнице. Толчками и окриками спустили вниз в холл, повернули налево. Кто-то из офицеров открыл под лестницей дверь, ведущую вниз в темный гулкий коридор-подвал с несколькими дверями, слабо выделяемыми на фоне более светлых стен. Перед одной из дверей движение затормозилось. Пленников грубо обыскали. Жориса обыскивать себя не позволила, на этот раз энергично отбиваясь. Офицеры оставили ее в покое. Всех троих втолкнули в кромешную тьму спертого воздуха маленькой кладовки. Захлопнулась дверь, клацнул и провернулся замок. Они остановились возле самого входа, взявшись за руки, чтобы не потеряться в полной темноте. Постепенно глаза стали к ней привыкать, и пленники тут же поняли, что они в этой кладовой не одни. В углу кто-то тяжело со свистом дышал: то ли от страха, то ли почему-то спал в неурочное время. Чувствовался затхлый запах грязного человеческого тела, смешанный с застарелым ароматом какого-то одеколона, и оттого в этом сочетании особенно отвратительный, вонючий.

– Кто здесь? – спросил Логаан, развязывая путы у Жана.

– А вы кто? – после некоторого молчания хрипло проговорил удивительно знакомый голос.

– Мы пленники англичан, – сказал Сорви-голова.

– Я тоже, – произнес голос. И Жан узнал говорившего не только по интонации, но и по запаху одеколона. И он уже не сомневался, что в углу на соломе лежит погибший смертью храбрых пулеметчик – коммивояжер Эдвард Фардейцен. Узнал его также и Пиит Логаан.

– Как вы здесь оказались? – удивленно спросил он. – Я попал в плен, – с придыханием проговорил Фардейцен и вдруг закашлялся глухо и надсадно.

– Вы больны? – спросил Сорви-голова. – Да и очень тяжело. Близко ко мне не подходите. Придется разговаривать так. Я вас тоже узнал. И я все расскажу. Надеюсь, вам это интересно.

– Смотря что, – сказал Пиит, усаживаясь в темноте на деревянный пол возле двери. Жориса и Жан сели рядом. – Вы же хотите знать, как я оказался здесь, в подвале президентского дворца? – с остатками внутреннего вызова негромко воскликнул Эдвард.

– Мы вас слушаем, – Жан прислонился головой к двери. Жориса прижалась к нему. Он обнял ее за плечи.

Жан еще никак не мог отойти от пережитого. Внезапное появление живого и невредимого Барнетта опять всколыхнули успокоившиеся было частички души, связанные с этим бандитом. Значит, Фанфан не убил его. Конечно же, ему это только показалось. Он только ранил Барнетта. И тот будет мстить своим пленникам. Безжалостно мстить. А тут еще один оживший убиенный. Интересно послушать его рассказ.

– Я заподозрил Отогера почти сразу, – хриплым голосом начал Фардейцен. – Но поначалу не знал, что за ним слежу не только я один.

– Был еще кто-то другой? – спросил Логаан.

– Догадайтесь, – предложил Эдвард. – Хаессен, – уверенно предположил Сорви-голова.

– Он самый, – подтвердил Фардейцен. – Он, оказывается, видел, как этот англичанин давал Отогеру деньги, и решил по-шантажировать его. Отогер-байвонер[8] – беден как церковная мышь, вот и клюнул на фунты. – Друзей своих, земляков предал, – возмущенно бросил Логаан. – Сейчас, господа, время прагматизма, а не романтики, – назидательно сказал Фардейцен. – Так зачем же буры головы свои кладут за Родину и свободу? – возмутился Жан. – Сдались бы англичанам и договорились полюбовно. – Еще договорятся, будьте уверены, – в голосе коммивояжера прозвучала ирония. – Войне скоро конец. Проиграли мы ее. Разве не ясно? Да и не нужна нам эта война была. Все амбиции президента. Свобода, независимость! А сам думал, как бы англичан со Столовой горы сбросить. "От Замбези до бухты Саймоне – Африка для африкандеров!"'"' Да как мы без Британии с этой страной справимся? Как негритосов в узде станем держать? Ведь их миллионы. И они рады без памяти, что белые друг друга убивают. – Так что же вы с такими убеждениями в кладовой темной сидите? – с ехидством спросил Логаан. – Давно бы уж у Китченера в адъютантах ходили. Он предателей любит. – Тут, господа, вмешалась злодейка-судьба, – горько хмыкнул в темноте Фардейцен. – На свою беду я подслушал разговор Отогера и Хаессена. И в голову мне пришла мысль пошантажировать шантажиста. Я знал о хранящейся в саквояже буссоли, реагирующей на золото. И решил погреть на этом руки. Я потребовал у Хаессена войти к нему в долю при сделке между Отогером и Барнеттом после похищения саквояжа. А сам до того вытащил оттуда буссоль, разрезав дно, когда Фортен спал, и сунул на ее место камешек. Хаессен ничего об этом не знал и поделился со мной фунтами Отогера.

– Теперь понятно, кто украл план английского штаба из палатки! – воскликнул Сорви-голова.

– Каюсь, идея была моя, но стащил листок Хаессен, так как был у меня на крючке. Я договорился с ним при удобном случае добраться до Претории и написать оттуда письмо Китченеру с предложением выкупить этот план, в противном случае угрожая разослать его фотокопии по всем крупнейшим газетам мира, как вы и хотели, Жан.

– Да, шантажист вы немелкого масштаба, – произнес Сорвиголова.

– Благодарю, – невидимо ухмыльнулся Фардейцен, приняв восклицание Жана за похвалу. – Поначалу удрать от вас было невозможно. Мы бы сразу раскрыли себя. Шанс представился, когда мы отправились из лагеря Бота в бригаду Ковалева. Мы искали только момент исчезнуть незаметно. Лучше всего "геройски погибнуть". Так и случилось при засаде на обоз. Пока вы участвовали в перестрелке, мы для порядка дали очередь в воздух и, бросив пулемет, сбежали с места боя. Пробирались по лесу, бушу и вельду несколько дней. Чуть не попали в лапы к английскому разъезду. Застрелили двух йоменри[9], которые решили отдохнуть в кустах. Забрали лошадей и их форму и почти беспрепятственно прибыли в Преторию. Тут у моего друга на окраине имеется небольшой домик. Друг этот, наверняка, где-нибудь воюет, он фанатичный патриот, в отличие от меня. И к тому же – холостяк. Я надеялся – англичане не заселились в его доме. Так и оказалось. Домик не привлек никого из офицеров. Мы с Хаессеном поселились в нем и в первый же день послали письмо на имя Китченера с нашими предложениями. Назначили свидание с его представителями. В условленное место пришел этот самый Барнетт. С ним разговаривал Хаессен, а я следил издали. На другой день договорились обменять деньги на план. Я понимал, что доверять ни Китченеру, ни Барнетту нельзя, и потому встреча произошла на пустыре за городом, где был хороший обзор и трудно организовать засаду. Но засаду организовали возле нашего дома, когда мы возвратились с деньгами. Наверняка, проследили за Хаессеном накануне. В перестрелке Хаессена убили, а меня взяли в плен. Появился Барнетт и потребовал отдать буссоль. Я сделал вид, что не понимаю, о чем речь. Они перерыли весь дом и обыскали с ног до головы меня и убитого Хаессена. Но ничего не нашли. И тогда сопроводили меня в президентский дворец на прием к самому главнокомандующему лорду Китченеру. Он долго расспрашивал меня об этом штабном плане. Не сделал ли я с него фотокопию, прежде чем предложить ему сделку. И я пожалел, что так не поступил. Китченер меня разочаровал. Абсолютно серая, невзрачная личность. Про буссоль он не спросил. О ее существовании он, очевидно, не знал. Зато Барнетт терзал меня расспросами почти ежедневно, но не добился ничего. Я – орешек твердый. Держусь стойко. Но вот заболел и, чувствую, серьезно. Барнетт не мог найти ко мне подхода. Буссоль ему не достанется, – Фардейцен замолчал, тяжело дыша и покашливая, потом, видно, приняв решение, снова заговорил: – Я отдам буссоль вам. Вы, наверное, знаете, где ее применить?

– Она сейчас у вас? – удивленно воскликнул Жан.

– Я всегда носил ее с собой.

– Но вас же, как вы сказали, тщательно обыскали.

– Не так тщательно, как должны бы. Они не обратили внимание на мою обувь. У меня в каблуках тайники. В одном из них я спрятал буссоль. Послышалась какая-то возня и скрип, словно отвинчивалась ржавая гайка. – Возьмите, – сказал Фардейцен, протягивая в темноте невидимый предмет. Жан Грандье поднялся и на ощупь дотронулся до холодной руки Эдварда. На его ладони он ощутил небольшую коробочку, гладкую и теплую, словно она грелась изнутри. Жан взял с ладони эту коробочку и вернулся на свое место рядом с Жорисой. Затем спросил Фардейцена:

– Почему вы ее отдали нам?

– Я догадался, что внучка президента владеет какой-то серьезной тайной, а этот Барнетт тоже хочет узнать ее, потому он и преследовал наш отряд после того, как вы освободили Жорису из лагеря. Я выяснил также, что эта буссоль – открытие Леона Фортена, имеет необычные качества – она реагирует на золото. И ее ищет Барнетт. А из этого всего я сделал вывод, что тайна, известная Жорисе, связана с золотом, в чем ничего удивительного нет. И это золото где-то спрятано, без буссоли его не отыщешь. Но я этой "золотой тайны" не знаю и вряд ли узнаю. Меня отсюда не выпустят, даже если бы я отдал Барнетту буссоль. Я осведомлен слишком хорошо и могу проговориться, и эта информация дойдет до Китченера, что совсем не входит в планы Барнетта. Он решил прихватить золотишко себе. И со мною не поделится ни при каких условиях. Не убивает меня лишь потому, что все еще надеется узнать, где прибор. Вы знаете тайну этого золота, и если вырветесь отсюда, то можете его найти и использовать во благо. Как видите, я не такой уж пропащий и алчный тип. Особенно изменяется психология после сидения здесь впотьмах и ощущения неизлечимости своей болезни. Становишься альтруистом.

– Спасибо, – искренне произнес Жан, – если останемся живы, мы вас не забудем.

– Не стоит благодарности, – снова незримо усмехнулся Эдвард Фардейцен, – шансов выбраться отсюда у нас у всех немного, практически никаких. Уж Барнетт никого добровольно не отпустит. А вы его первые враги. Он в живых нас оставлять не собирается. Ему только буссоль нужна. А может, стоит поторговаться? Выиграть время? – вдруг другим тоном проговорил Эдвард.

– Вы противоречите самому себе, – вмешался в разговор Логаан. – Если мы будем торговаться и тянуть время, то дойдем до вашего состояния. Нужно напасть на конвой, когда он придет за нами. – Я знаю еще один выход из этого коридора, – вдруг сказала Жориса. – Там в конце замаскированная дверь. Она ведет в подземный переход до самой церкви.