Чтение онлайн

– Мы доберемся на этом поезде до Лоренсо-Маркиша, – сказал Поль Редон, – а там зафрахтуем пароход. – Мы с вами должны расстаться, друзья, – обратился Леон к бурам. – Спасибо вам за помощь. Мы вас никогда не забудем. Буры переглянулись между собой. И за всех сказал Пиит Логаан:

– Спасибо вам, Леон, за лестные слова. Но вы поблагодарите нас за помощь в порту Лоренсо-Маркиша, когда вы в целости и сохранности сядете на корабль. Мы друзей в беде не бросаем. И разве вам в этой поездке не понадобятся пять метких ружей? Растроганные Леон и Поль по очереди обняли всех пятерых. Потом Жана подняли несколько пар бережных рук и вновь занесли в первый вагон. Второй за ненадобностью был отцеплен. Пополнены из реки запасы воды. Угля оказалось вполне достаточно. Они рассчитывали доехать за десять часов до Лоренсо-Маркиша, до которого от Миддельбурга было около 375 километров. Эта местность почти не контролировалась англичанами. Кое-где разбросанные вдоль дороги аванпосты и блокгаузы, часто подвергались налетам окрестных партизан. Но железную дорогу те разрушить не смогли, и поезда англичан иногда прорывались до Мозамбикской границы. На эту удачу и рассчитывали Поль и Леон, забираясь в кабину паровоза. Он дал гудок и, набирая скорость, помчался по бескрайнему бушвельду, постепенно переходящему в холмы и невысокие отроги севера Драконовых гор. Путь шел вдоль бурной, своенравной речки Инкомати, над которой нависали голые скалы. Вечерело. Стал накрапывать мелкий осенний дождь. Он вместе с копотью паровозного дыма попадал Леону Фортену в лицо, делая его грязно-пегим. Не лучше выглядел и Поль Редон, взявший на себя тяжелый труд помощника-кочегара. Он старался изо всех сил, загружая углем пышущую жаром топку. Пот ручьями тек по его измазанному угольной пылью лицу, засыхая на нем светлыми, солевыми подтеками. Но Поль его даже не вытирал. В вагоне царила напряженная печаль. Жан Грандье неподвижно лежал на скамейке с закрытыми глазами и казался мертвым, только еле заметное дыхание из чуть приоткрытого рта да нитевидный пульс на запястье говорили, что в капитане Сорви-голова еще теплится искорка жизни. Но каждую минуту она может угаснуть. Рядом с мужем сидела Жориса с заплаканным, осунувшимся лицом. Пиит Логаан успокоительно держал ее руки в своих. На душе у него было тяжело. Он как родных детей полюбил этих юных возлюбленных: мужественного легендарного командира разведчиков и славную девушку – внучку президента Крюгера. Сейчас их счастье, которому Пиит так радовался и по мере сил оберегал, висело на волоске. Жан мог в любую минуту умереть, и Логаан не знал, как спасти своего юного друга. На соседней скамейке сумрачно сидели Строкер, Шейтоф и Спейч. Они молча глядели в окно. К темному стеклу прилипали и стекали вниз капельки дождя, словно это были слезы. Так же плакали души трех взрослых сильных мужчин-бойцов, не боявшихся своей смерти, но со страхом ждущих смерти лежащего на скамейке юноши-француза, которого каких-нибудь четыре месяца назад они совсем не знали, а, познакомившись, привязались к нему душами художника, музыканта и солдата. Сейчас их души плакали и молили Бога о спасении жизни капитана Сорви-голова. Молился о нем и пастор Вейзен. Он расположился в стороне и, раскрыв Новый Завет, неслышно шевеля губами, почти непрерывно читал молитвы и псалмы за здравие, обвенчанного им молодого человека. Какая-то мысль не давала до конца пастору углубиться в смысл читаемых молитв. Сначала он не улавливал ее, но вдруг перед мыслимым взором Вейзена всплыла летящая из подреберья по ноге Спасителя на распятии маслянисто-кровавая капля, попавшая на темя Жана. И затем платок Эйгера Строкера, которым он вытер след этой капли. Пастор Вейзен понял все. Вот почему Жан до сих пор не умер, хотя страшный яд давно попал ему в кровь. И вот, где спасение и исцеление. Пастор Вейзен поднялся со своего места и подошел к сидевшему с краю Строкеру, наклонился к его уху и что-то тихо сказал. Художник понимающе кивнул головой и вытащил из бокового кармана уланского мундира аккуратно сложенный носовой платок. Строкер передал его пастору. Тот подвинулся к Жану чуть впереди сидящей у него в ногах Жорисы и расстегнул рубашку умирающего. Ранка на боку все так же гноилась, хотя гной уже убирали два раза. Пастор развернул платок. На его внутренней стороне виднелись явные маслянисто-кровавые следы. Вейзен прочитал молитву, перекрестил лежащего на скамейке Жана и приложил платок к ране. Затем перебинтовал туловище капитана Сорви-голова вместе с платком. Все остальные с любопытством наблюдали за действиями пастора. В заплаканных глазах Жорисы мелькнула надежда. Между тем пастор внимательно следил за Жаном. И на глазах его бледное лицо стало приобретать розовый оттенок. Дыхание стало более ровным и глубоким, поднимая грудь.

– Слава нашему Спасителю и Исцелителю Иисусу Христу! – провозгласил, встав, пастор Вейзен и истово перекрестился. Все сидящие в вагоне сделали то же самое. – Теперь он будет спать, – сказал пастор, – долго спать. Из глаз Жорисы снова брызнули слезы. Но это были слезы Веры, Надежды и Благодати. Поезд, между тем, поглощал ночное пространство. Он мчался, как черный огнедышащий дракон, разгоняя окрестное зверье и пугая немногочисленных людей, кое-где еще живущих на полустанках. Леон Фортен зажег прожектор на носу паровоза и почти непрерывно давал гудок, который отражало эхо Драконовых гор. Поезд и горы словно слились в одну стихию. Стали единым целым. Драконовы горы пока держали этого гудящего и грохочущего дракона. Но к утру они отпустят его на волю к океанской бескрайней глади. Так думал Леон Фортен, глядя из окна паровоза в ночную горную даль. Внутри вагона все спали, устав от дневных треволнений. Спал Пиит Логаан, положив под голову свой майорский мундир. Его лицо во сне иногда передергивалось. Наверное, побаливала рана на ноге. Спали, разнотонно похрапывая, Спейч, Строкер и Шейтоф. Спал пастор Вейзен, не выпуская из рук Евангелие. Спала Жориса, как маленькая девочка, свернувшись клубочком неподалеку от Жана и всхлипывая сквозь сон. Спал и сам капитан Сорви-голова. Спал крепким, беспробудным сном. В его отравленном ядом организме происходили неведомые, но благодатные процессы. Яд улетучивался, отступал под натиском исцеляющей силы. Приближалось утро…

Поезд подъезжал к Претории. На каждой станции вагоны пополнялись празднично одетыми пассажирами. В основном это были окрестные фермеры: степенные бородатые отцы семейств, их жены в модных платьях и накидках и дети в добротных костюмчиках и легких пальто. На воздухе прохладно – утро самого последнего майского дня. В Южной Африке наступила зима. Но солнце светит ярко в совершенно безоблачном небе, создавая ощущение праздника. И в самом деле – люди ехали на праздник. В свою столицу, возрожденную заново. Через восемь лет. Тогда, в 1902 году, буры подписали унизительную капитуляцию. Британская военная машина после почти трех лет позорной войны наконец-то сумела раздавить независимость двух республик. Им предоставили " автономию" в рамках колоний. Затем пытались безуспешно ассимилировать, заставляя буров забыть свой родной язык, навязывая везде английский. Но ничего из этой затеи не вышло. Африкандеры, проиграв войну в Трансваале и Оранжевой республике, выиграли ее во всей Южной Африке. Войну без армий и сражений. Войну политических компромиссов и твердого духа бурского национализма, сломившего британский консервативный либерализм. Вся Южная Африка объединилась в Союз. И люди ехали на праздник провозглашения Южно-Африканского Союза. Среди пестрой публики выделялась семья, внешне непохожая на остальных, ехавших в этом поезде. Это были иностранцы и иностранцы очень богатые, судя по дорогим кожаным чемоданам, лежащим на багажной полке. С краю сидел белокурый мальчик лет семи-восьми в морском костюмчике и бескозырке. Сверху на плечи был накинут плащик с меховым воротничком. Мальчик держал в руке игрушечную саблю. Его другую руку придерживала молодая миловидная дама, с лицом, прикрытым полупрозрачной вуалью. На ее голове красовалась шляпа со страусиными перьями. На коленях она держала зонтик в тон своему дорожному замшевому костюму, слегка скрывающему большой круглый живот. Одна ее рука, держащая сына, была обтянута кожаной перчаткой, вторую, обнаженную, сжимал в своей ладони загорелый молодой человек с небольшими светлыми усиками над еще по-юношески припухлыми губами. Но упрямый подбородок и пронзительный взгляд ярко-синих глаз указывали на то, что это уже зрелый, опытный мужчина с твердым и решительным характером. Одет он был тоже в дорожный полувоенный френч и широкополую шляпу с чуть загнутыми полями. В свободной руке он держал трость с набалдашником, изображавшим лошадиную голову. Молодой человек частенько поглядывал на сына и жену. Та отвечала ему нежной улыбкой счастливой женщины. И он еще крепче сжимал ее руку, получал в ответ такое же крепкое рукопожатие.

Показались пригороды Претории. Блокгаузы и другие оборонительные сооружения были давно уже снесены. Пустырь, бывший ранее свалкой, застроен новыми коттеджами. Они были видны чуть в стороне. Воспоминания нахлынули на молодого человека и на его жену. Они возвращались через девять лет в края, где их свела судьба, где к ним пришла любовь, когда вокруг царила смерть. И на ее губительном фоне они еще сильнее почувствовали приход Любви, связавшей их навеки. Он вспомнил, как очнулся в каюте корабля и увидел ее глаза, вспыхнувшие радостью его пробуждения от смертельного сна. Позади просматривались лица двух его друзей, но ее лицо, ее глаза, казалось, заполняли все пространство корабельной каюты. В ее глазах стояли слезы, слезы вновь обретенного счастья. Во время длительного плавания он постепенно возвращался к жизни. Сначала спускался с койки и с помощью друзей медленно ходил по каюте. Затем стал выходить на палубу парохода и даже прогуливался по ней об руку с женой. И, когда на горизонте показались краны Марсельского порта, Жан Грандье почувствовал себя совсем окрепшим. Он сошел на родную землю почти той же бодрой юношеской походкой, которой поднимался на борт парохода, уплывая в далекую Южную Африку почти два года назад. Он вдыхал воздух любимой Франции как живительный нектар, и всю дорогу от Марселя до Парижа был весел и шаловлив, словно мальчишка, к общей радости Жорисы, Леона и Поля. На вокзале П.Л.М. их уже встречали: Марта, Жанна, ее отец Дюшато. Не было только Ластанга, который не сумел приехать из Канады, обремененный заботой об их совместном золотом прииске. Сколько было объятий, слез, поцелуев после столь долгой разлуки. Леон и Поль приехали вовремя. Леон стал отцом белокурой девочки, а Полю Жанна подарила черноволосого сына – точную копию Редона. И он этим сходством очень гордился. А затем в большом уютном доме, перестроенном из виллы Кармен, где поселились все три семьи, стали собираться гости. Звучали рассказы о приключениях в Южной Африке. Рассказчиком был, в основном, Поль Редон, который одновременно писал цикл очерков об англо-бурской войне по впечатлениям очевидца. Он использовал и записи капитана Сорви-голова, сделанные им в тюрьме на Кейптаунском маяке. Но Поль Редон был все же журналист, а не писатель, и однажды, на одном из званых вечеров, Поль познакомил Жана Грандье с человеком средних лет, обладателем роскошных усов: – Луи Анри Буссенар – беллетрист, – представился тот. Жан читал кое-какие его произведения еще будучи учащимся коллежа Сен-Барб и втайне мечтал познакомиться с этим писателем. И вот, наконец, случай представился. Буссенар оказался интересным собеседником, и после нескольких встреч Жан отдал ему свою рукопись.

– Я напишу о вас книгу, – пообещал Луи Буссенар и не обманул, сдержал свое слово, написав даже две книги: "Ледяной ад" и "Капитан Сорви-голова". Несколько экземпляров с автографом он подарил своему герою и его друзьям, за что Жан ему был очень благодарен. Только через полгода после рождения сына, Жан и Жориса отправились вместе с ним в Женеву, где обосновался вместе с семейством Поль Крюгер – президент уже несуществующей республики Трансвааль. Вожди буров подписали капитуляцию, и Жориса захотела быть рядом с дедом в самые трудные для него дни. Он еще больше постарел и осунулся. Глубже стали морщины на его тяжелом лице, окаймленном редкой седой бородой. Он обнял внучку, и на красных, воспаленных бессонницей глазах выступили две мутноватые слезинки. Жана он узнал почти сразу и тоже обнял как дорогого и близкого ему человека: – Рад вас видеть, мой мальчик, – с трогательной гримасой проговорил Крюгер, – спасибо, что вы не жалели себя в нашем святом деле. Спасибо, что спасли мою внучку. Спасибо за правнука, – и он осторожно поцеловал в щечку маленькое живое существо, которое протянула ему Жориса. Потом та познакомила Жана с родителями и двумя старшими сестрами. Пауль Крюгер умер через два года, отказавшись вернуться в Трансвааль. И еще одного человека они случайно встретили в Женеве. На берегу озера стоял в задумчивости русобородый господин со знакомым обоим супругам лицом. Жан, боясь ошибиться, подошел к нему сбоку. Господин оглянулся. Их глаза встретились. И они узнали друг друга: капитан Сорви-голова и генерал Ковалев. Они дружески обнялись, а затем, проводив Жорису в резиденцию деда, долго сидели в одном из кафе, вспоминая минувшие дни. Ковалев покинул Трансвааль в конце 1901 года. Пробирался тайными тропами, опасаясь засад племени зулусов, служивших англичанам. Он даже лишился пальца в одной из стычек. Приехав во Францию, Ковалев оказался без средств к существованию и, кое-как добравшись до Женевы, хотел попросить помощи у Крюгера, да как-то не решался – самолюбие держало. Случайная встреча с Жаном Грандье устранила эту проблему. Жан выписал на имя Петра Ковалева чек на 500 тысяч франков, что позволяло ему безбедно жить в любой столице мира. Но Ковалев, искренне поблагодарив Жана за дар, решил отправиться на Родину, в Россию.

– Я нужен там, – сказал он, – в России назревают грандиозные события. Страна на пороге революции. – Вы станете революционером? – искренне удивился Жан. – Я еще не решил, – ответил Петр, – но оставаться в стороне не хочу. Я – воин, а воин должен сражаться и погибнуть в бою. Он погиб через три года, отстреливаясь от жандармов на одной из улочек Санкт-Петербурга.

Пожив два месяца в Женеве, Жан с семейством возвратился в Париж, на виллу Кармен и зажил размеренной жизнью рантье и буржуа. Он воспитывал сына и внешне был примерным семьянином: любящим супругом и отцом. Он не чаял души в жене и сыне. Но внутри еще не погас огонек жажды путешествий и приключений. И он спустя пять лет после возвращения во Францию предпринял вместе с Полем и Леоном экспедицию в Индию на поиски золота раджи Бахадур-шаха, по легенде зарытого им в Дели при штурме города англичанами в сентябре 1857 года, во время сипайского восстания. Золота, даже с помощью буссоли Леона, они не нашли, но зато через полгода вернулись к своим женам, полные впечатлений и с индийскими сувенирами. За время этого путешествия воспоминания о Южной Африке стали размываться, но внезапно напомнили о себе зеленым конвертом с приглашением на торжества по случаю провозглашения Южно-Африканского Союза. Приглашение было подписано Луисом Бота. И, хотя Жориса была уже на девятом месяце беременности, она настояла на своей поездке на родину вместе с мужем и сыном. …На вокзале они взяли моторное такси, которые недавно появились в Претории. Цивилизация дошла и сюда. Такси быстро доставило их до Церковной площади. А она уже была запружена моторами, кэбами и конками, из которых выходила празднично разодетая публика, сливающаяся с толпой возле президентского дворца. Под постаментом памятника Крюгеру находилась украшенная цветами и разноцветными лентами трибуна, на которой стояли какие-то люди в котелках и смокингах. Трибуну плотным кольцом окружали полисмены в шлемах. Жан, Жориса, их сын и слуга с чемоданами сумели пробраться в первый ряд прямо перед оцеплением. Жан поднял на руки сына и взглянул на трибуну. Луиса Бота он узнал почти сразу. За девять лет он почти не изменился. Только чуть поседела бородка и усы, и выглядел бывший главнокомандующий в гражданской одежде более солидно. Еще бы, ведь его назначили первым премьер-министром Южно-Африканского Союза. Англичане и буры решили объединиться, чтобы устранить свои разногласия. Не всем бурам, правда, это стало по нраву. Многие не захотели мириться с властью англичан и даже не мыслили ни о каком "братании" со своими злейшими врагами. На трибуне Луис Бота держал речь. Он рассказал о тяжелом и тернистом пути Южной Африки к этому объединению, через войны, лишения и жертвы, которые были не напрасны. Четыре колонии соединились в один союз под эгидой Британской короны, которую здесь представляет генерал-губернатор сэр Альфред Литтельтон (кивок в сторону человека в расшитом галунами мундире. Тот благосклонно раскланялся). Раздались жидкие аплодисменты. – Свобода взойдет над Южной Африкой! – закончил Луис Бота. – Как всходит солнце из утренних облаков, и как она взошла над Соединенными Штатами Америки и тогда она поднимется над всей нашей землей! – Здесь раздались уже дружные и продолжительные аплодисменты. Оркестр, стоящий чуть в стороне, грянул гимн "Правь, Британия!" Англичане сняли шляпы, буры этот жест игнорировали. Луис Бота взглянул вниз с трибуны. Его взгляд встретился с глазами Жана Грандье. Бота его узнал. Это было несомненно. Премьер-министр радостно взмахнул рукой и с неподобающей его статусу поспешностью быстро спустился с трибуны. Проскочил мимо полицейских из оцепления и заключил Жана Грандье в объятия.

– Сорви-голова! – воскликнул он. – Вы все-таки приехали! Как я вас рад видеть!

– Я тоже, мой генерал, – ответил Жан. – Поздравляю вас с назначением.

– Спасибо! Надеюсь, что дальнейшая судьба нашей страны будет более благополучной. Бота галантно поцеловал руку Жорисе, потрепал по щеке мальчугана и махнул ладонью кому-то возле трибуны. Подбежал расторопный адъютант со складным стулом и каким-то свертком под мышкой. Жориса уселась на стул, а Бота развернул сверток. Жан увидел и вспомнил картину, написанную Эйгером Строкером на берегу реки во время их путешествия из Оранжевой республики в Трансвааль. Жориса тоже узнала эту картину и благодарно взглянула снизу на Луиса Бота.

– Она висела у вас на стене в палатке, когда вы уехали, – сказал тот, – я решил ее сохранить до вашего возвращения. Да, кстати, – добавил он, – вечером в правительственном дворце прием. Вы мои почетные гости.

– Я хотел бы до этого встретиться со своими друзьями, – сказал Жан, – но не знаю, живы ли они, и где их искать?

– Уж не о нас ли вы говорите, капитан? – вдруг позади среди людского гула раздался громкий голос. Жан обернулся. На него смотрел, улыбаясь, Пиит Логаан. Он немного постарел и похудел, но серые глаза горели все тем же внутренним огнем. Рядом с ним стояла достаточно молодая симпатичная женщина и юноша лет пятнадцати, очень похожий на отца. И они тоже улыбались. – Нас послали на розыски, – сказал после крепкого рукопожатия Пиит. – Мы узнали, что вы приезжаете. Наши уже, наверное, скоро соберутся. Приглашаем вас в компанию старых знакомых. Не откажетесь?

– Да как мы можем отказаться! – воскликнул Жан.

– Ну, чувствую, я здесь становлюсь лишним, – усмехнулся в бородку Луис Бота. – Меня ждут государственные заботы. До встречи на приеме, – добавил он, пожал руки мужчинам, а дамам поцеловал и возвратился на трибуну.

Жан послал слугу с чемоданами в гостиницу. Они с трудом пробрались сквозь толпу. Пиит под руку с женой и сыном, вел семью Грандье через широкую площадь прямо к церкви. Церковь с тех пор совсем не изменилась. Только на коньке фасада был установлен позолоченный крест, сиявший в лучах яркого зимнего солнца. Калитка в церковный палисадник осталась приоткрытой, и все дружно пошли по вымощенной плитами тропинке, обсаженной кустами цветущих роз, в глубь сада, где находилась овальная беседка с широкими стеклянными окнами. Дверь в беседку тоже была приоткрыта.

– Проходите, – сказал Логаан, пропуская вперед Жорису с сыном и Жана. Из-за круглого стола, уставленного бутылками и закусками, навстречу с радостными приветствиями поднялись его друзья: Строкер, Шейтоф, Спейч. Здесь оказался даже капрал Гегель, еще более полысевший. Все пришли с женами и детьми. У Строкера это были две взрослые девицы и дородная жена-блондинка. У Шейтофа, наоборот, жена была худая, черноволосая, с тонкими чертами лица. Взрослая дочь – копия музыканта, сын – вылитая мать. Лейтенант Спейч в гражданской одежде сидел рука об руку с молоденькой девицей, которую он представил как невесту. Девица при этом потупила взгляд. Возглавлял праздничный стол одинокий пастор Вейзен. Он вышел навстречу вошедшим и, осенив их крестным знамением, трижды расцеловал в щеки. После взаимных приветствий, рукопожатий и поцелуев все расселись вокруг стола. Пастор Вейзен, прочитав молитву, провозгласил тост за возвращение капитана Сорви-голова и за встречу старых друзей. Все выпили, стали закусывать. Началась застольная беседа. За время их расставания жизнь, естественно, у каждого сложилась по-своему. Логаан, сидевший по правую руку от Жана, вкратце рассказал ему о себе и остальных друзьях и событиях, произошедших с ними, после того, как Жан потерял сознание в поезде. Они все же прорвались через Мозамбикскую границу и сдались португальским властям. Поль, Леон, Жориса со спящим Жаном через три дня уплыли на корабле во Францию. А буров португальцы отправили в специальный лагерь для интернированных неподалеку от Лоренсо-Маркиша, где они и находились до конца войны, целый год. Затем возвратились к родным пепелищам. Страна и в самом деле превратилась в сплошное пепелище. Большинство ферм было сожжено оккупантами. Скот почти весь уничтожен. Тысячи женщин и детей умерли в концлагерях. "Милосердные" победители выдали бурам компенсацию, но это были крохи в пустыне разорения и голода. Затем начались годы навязывания английского языка в обеих республиках. Логаан и его семья, которая, к счастью, выжила в лагере, осталась без средств к существованию. Работать в англоязычной газете он не хотел.

Перебивались случайными заработками. Иногда им помогал Стейс, дослужившийся до капитана. Сейчас он в Англии. Туда же уехала и его мать. У Строкера и Шейтофа дела обстояли примерно так же. Художник рисовал на улицах Йоханнесбурга портреты, а музыкант рядом играл на своей трубе. Тем и жили. Потом дела стали постепенно налаживаться. Снова разрешили использовать африкаанс. Луис Бота и Ян Смэтс[13]

[1] Луи Буссенар. Капитан Сорви-голова

[2] Королева Виктория правила Великобританией с 1837 по 1901 год. Виктория – по-латински – победа