Чтение онлайн

– О русских парашютистах, - сказал майор, присаживаясь на стул рядом с койкой Старчака, - о русских парашютистах мы самого высокого мнения еще с тридцать шестого года. Некоторые наши военные обозреватели считают, что именно парашютисты, числом в две тысячи, спасли Москву в октябре прошлого года. Старчак улыбнулся.

– Хороша была бы Москва, если бы ее спасение или падение зависело от двух тысяч парашютистов!.. Нет, ваши обозреватели ошибаются. Столицу нашу спас весь наш народ.

– У нас это называется фанатизмом, - медленно подбирая слова на чужом для него языке, сказал майор.
– Когда здравый смысл подсказывает, что сопротивление бесполезно, надо складывать оружие. Логика войны должна торжествовать, как и всякая другая логика...

– К чему вы это говорите?
– спросил Старчак.

– А вот к чему. На протяжении этой войны ваши солдаты не сдавались там, где логика, здравый смысл, благоразумие - все говорило, что сопротивление бесполезно... Что это, как не фанатизм, слепая вера?

– Извините, нам такая логика не подходит, - ответил Старчак.

Майор грузно сидел на белом больничном стуле, далеко выставив свои ноги в щегольских, не форменных ботинках. Брюки цвета хаки были тщательно отутюжены, и складка четко отграничивала на них свет и тень.

Старчак внимательно посмотрел на майора и сказал:

– По-вашему - фанатизм, по-нашему - любовь к земле, на которой вырос и которую возвеличил трудом. Любовь к стране, где ты - полный хозяин и ответчик. Вам, господин майор, этого не понять, хотя и вы по-своему любите родину...

Майор пожал плечами:

– Собственно говоря, мы здесь не для того, чтобы обсуждать причины поражения немцев под Москвой, предоставим это будущим писателям.

– Если мы не объясним эти причины, историкам будет нелегко, - возразил Старчак.
– Ну, да ладно... Что вас интересует?

– Меня интересует - у вас, кажется, это называется обмениваться опытом, меня интересует, как вы использовали трофейное оружие. Как обучали личный состав, как планировали обеспечение боеприпасами?..

– Мне кажется, - сказал Старчак, - что этот вопрос не совсем ко времени, и поэтому я не смогу ответить.

– Почему? Союзная армия хочет знать, каким образом действуют ее друзья.

– Прежде чем говорить об использовании трофейного оружия, надо попытаться захватить его, а союзная армия ждет, когда будет пришита последняя пуговица к парадным брюкам последнего барабанщика.

– Зачем так резко? Мы пришли как друзья. У нас общие идеалы...

– Идеалы!.. А сквозь снега наша армия идет в одиночку. Идеалы...

Врач, видя, что Старчак с трудом сдерживается, вежливо напомнил посетителям.

– Больной устал.

Майор поднялся со стула и стал для чего-то застегивать пуговицы белого халата:

– Верю в ваше скорое выздоровление. Надеюсь еще услышать про смелого командира русских парашютистов. Честь имею, господин майор!

Когда гости ушли, врач сказал Старчаку;

– Нельзя так. Надо как-то деликатней, дипломатичней, что ли. Неприятностей не оберешься. Все же союзники...

– Не бойтесь, милый доктор, никогда ничего не бойтесь!..

– Они подарки вам принесли- шоколад, шпроты, вино, - вспомнил врач.
– Я сейчас пришлю с санитаркой.

.
– У меня все есть - вон сколько понатащили. Отдайте-ка английские дары другим раненым. По своему усмотрению.

Когда врач вышел, Старчак - впервые за все эти дни - поднес ко рту гармонику, подарок Ивана Бедрина, и стал наигрывать какую-то мелодию, в которой переплетались грусть и надежда...

Койка стояла у самого окна, и Старчак видел черные ветви, уже стряхнувшие с себя снег, видел серые сникшие сугробы. И ему вспоминались белые декабрьские и январские снега там, в тылу...

Пятого марта Старчака навестил Андрей Кабачевский. После зимних рейдов он стал капитаном.

– Ну, Иван Георгиевич, есть для тебя подарочек.

Старчак усмхнулся.

– Девать их уже некуда.

– Как знаешь...

– Ну ладно, выкладывай.

– Сегодня освобожден Юхнов... В полночь будет об этом в сводке.

– Открой, брат, окно, - попросил Старчак.

– А не заругают?
– покосился на дверь Кабачевский.

– Я отвечаю!

Кабачевекий соскоблил ножом замазку и распахнул окно.

И сразу же ворвался в палату холодный влажный воздух, прогнав прочь больничные запахи и заставив трепетать занавеси.

– Значит, перезимовали, - сказал Старчак.
– Весна...

5

Лишь поздней осенью, и то на костылях, вышел Старчак из госпиталя.

Но, он добился, чтобы ему разрешили полеты.
– Только уговор, - сказали в штабе, - никаких прыжков!

Иван Георгиевич вновь стал готовить парашютистов к рейдам в тыл врага и сам неизменно сопровождал своих воспитанников. Четыреста часов провел он во время войны в полетах над территорией, занятой врагом.

Еще одна цифра. Он подготовил столько парашютистов, что из них можно было бы создать не один отряд, подобный тому, каким он командовал в Юхнове. Ну, а как насчет прыжков? Ведь в сорок девятом году Старчаку присвоили звание заслуженного мастера спорта, неужели только за довоенные успехи?..

Среди снимков, которые я видел у Старчака, мое внимание привлек один. Здесь запечатлен Старчак после прыжка с парашютом.

Купол еще не погашен, и парашютист, несколько откинувшись назад, старается сохранить равновесие.

– Давно фотографировались?
– спросил я.

– Уж и не помню, наверно, еще до войны...

Зато Наталия Петровна рассказала все.
– Он уже после госпиталя прыгал, с его-то ногами! Это не снимок, а настоящей фотообвинение. Попало ему как следует, а дома я добавила. Еще оправдываться вздумал, что высота небольшая. Как будто я не знаю, с какой высоты прыгают...

Старчак вынужден был сказать правду. Он просил лишь, чтобы я не писал об этом прыжке.

Но ведь цель автора - поделиться с читателями всем интересным в жизни героя, и я долго доказывал это Старчаку.
– Ладно, - согласился он, - только не расписывайте.

И чтобы нечего было "расписывать", не сказал больше ни слова о своих прыжках с парашютом.

Новые встречи

Остается, по старому доброму правилу, рассказать о дальнейшей судьбе героев.

Прежде всего о Старчаке. Ему не довелось увидеть освобожденный Юхнов, зато он был среди тех, кто испещрил своими подписями стены рейхстага в Берлине.