Карамболь
Шрифт:
— Я даже помню ее, сынок. Ничего особенного, обыкновенная простушка. И чего в ней нашли?.. Правда, у нее была удивительно легкая походка… Потом мальчика родила. На правой щеке — овальное родимое пятно. Почти как у тебя… О, какой поднялся переполох! Кое-кого убрали бесследно, кое-кого переместили. Ребенка, естественно, в детский дом, а маму — на лечение…
Арсюша заикнулся было об отце: кто он? Мама как всегда ловко ушла от разговора: все в свое время. Но человек — не простой… Больше он не стал копаться в себе — происхождение обязывало быть фаталистом, — решил: таков, стало быть, рок, такой, значит, фатум, и, отдавшись во власть провиденья, к утру накропал классический панегирик по всем правилам жанра. Получилось нечто необычное, давненько уж не писал Арсюша этак-то, думал, что уж и разучился, ан нет, могем еще! — смахивающее на то, что пописывал когда-то на заре своей журналистской карьеры, за что и бывал направляем на всевозможные слеты юных дарований. Вышло в лучших традициях соцреализма: со звучными и звонкими эпитетами, как у Твардовского («лиричнейшего»), с твердыми мускулистыми окончаниями, как у Пастернака («мужественного»), с чеканным ритмом, как у Стальского («мудрого акына»), с благородной яростью, как у Эренбурга («принципиальнейшего»). Перечитал и чуть слезу не пустил от умиления. Ай да Ястребовский, ай да сукин кот! Приволакивая ноги, подошел к дивану, стал раздеваться. На левой ягодице чернело большое родимое пятно…
Наутро, подписавшись одним из своих малоизвестных псевдонимов, Арсюша отправил рукопись в самую радикально-патриотическую газету. Напечатали через три-дня. На первой полосе, целый «подвал» дали. «Ее любил вождь!» — было название. Арсюша вырезал материал и спрятал в особую папочку, — мало ли…
Странно, эта старушка что-то перевернула в нем, — всплыло давно забытое, светлое и, как оказалось, сладкое. Стали вспоминаться отчего-то то пионерские походы по Кавказу, то комсомольские слеты в Крыму, то теплоходные круизы по Черному морю. Что-то в нем изменилось. Но что?.. Он теперь стал жалеть о некоторых уж больно «демократических» своих публикациях и все чаще со скепсисом посматривал на родословную, — может, снять? Или повесить рядом с гербовой бумагой из рисовой соломки дедов мандат, подписанный самим Троцким? Вроде как для контраста и хохмы…
И все время не покидало странное ощущение ожидания; Арсюша знал: кто-то обязательно должен появиться…
И однажды в его кабинет войдет незнакомый, но очень кого-то напоминающий мужчина, войдет легкой спортивной походкой и скажет: «Я пришел, чтобы сделать важное сообщение».
И на правой щеке у него будет большое родимое пятно.
НАШ САД
В клубе цветоводов проходил официальный визит Важного Лица.
Когда-то, на заре, как говорится, туманной юности, и у Важного Лица были потуги стать цветоводом, но выводимые васильки никуда не годились. И слава Богу. Не пришлось выращивать сорняки и влачить, как эти блаженные, полунищее-полуголодное существование. Ибо от прежнего лоска и респектабельности не осталось и следа. А когда-то… Ах, как бурлила ботаническая жизнь! Что за дискуссии, что за ристалища устраивались в клубе! Что за проблемы поднимались и обсуждались! Например, подбор мужских и женских плодоножек в соцветиях, количество фальшивых пестиков в бутоне, закономерности чередования глухих и звонких запахов в букетах. Особенно отличались несколько членов Союза Цветоводов, кстати, сами не очень-то преуспевшие на ниве собственно выведения и выращивания, но уж зато в теории могшие дать сто очков вперед любому признанному мэтру. Да, ребята знали в этом деле толк. Могли рассуждать о цветах до утра. И спорить до посинения. Особенно, если рядом стоял жбан свежего нектара. Громче всех и велеречивей распространялся о творческом порыве и вдохновении один маленький, сморщенный цветоводишко, вечно нанюхавшийся нектара, заикаясь и подсасывая вставные зубы, он в такие уносился дали, в такие залетал горнии выси, что оставалось лишь удивляться, что ж он сам-то в последние двадцать лет ничего не создал выдающегося, а то, что выводил раньше, так и цветами назвать трудно, то были простые лопухи, хоть автор и утверждал, что — особенные, призванные скрашивать наши язвы, выполнять санитарную функцию, а попросту — расти на помойках.
Кончались эти сборища коллективным дегустированием новых сортов нектара, что приносили благодарные начинающие цветоводы. «За Красоту!» — восклицали вдохновенно. «За Учеников!» — пророчески восклицал Лопуховед.
Веселое было времечко. И вот оно изменилось. Вдруг появились цветы заморские, яркие, пахучие, с цепкой корневой системой, способной колоть даже гранит и из бетона выжимать влагу. Цветоводы всполошились: как допустили? Это не Красота, это — подделка. Только наша Красота спасет мир, только мы — настоящие. Но их продолжали игнорировать. Тогда они стали ныть. Ах, заламывали руки, настоящая Красота никому не нужна… все говорят о презренной пользе — но это же саморазрушение, деградация. Пока эти плакались, некоторые цветоводы — о, ужас! о, позор! — стали продавать вдохновение, ударившись в выращивание картофеля и подсолнечника. Оправдывали свое отступничество тем, что-де и картофель, и подсолнечник — прежде всего цветы, и было время, когда их культивировали на королевских клумбах. Только кого они пытались обмануть, презренные предатели?!
Особенно ярым обличителем был сам президент клуба цветоводов — известный Фиалковед, который так прямо и говорил: лавочники! Ему возражали: вам легко, дескать, уважаемый, у вас пенсия, да зарплата, да гонорары, да детей вам Бог не дал, а мы… На что он презрительно фыркал и метал огненные взгляды из-под кустистых изломанных бровей. Слабаки!
Ох, уж и суровый мужик, этот, президент! Важному Лицу он был знаком еще с младых ногтей. Даже являлся одно время кумиром… Но когда по роду профессии пришлось ознакомиться с его подноготной, ореол несколько поблек. Знаменит он был тем, что когда-то, во времена, ставшие теперь мифическими, вырастил фиалку «Очи Фиделя» и посвятил ее великому кубинцу, которому случилось как-то заплутать в наших просторах. Бородатый экспроприатор кинул горшок с цветком в кузов своего бронированного лимузина, в кучу к поэмам и романам, картинам и гобеленам, и проследовал дальше — вершить Историю. Преподносились фиалки Бывшему Свинопасу и Почетному Пионеру — первая пахла молочными початками, вторая — героической пылью Малой земли, — но и эти подношения славы не раздули. Тогда в виде привета послал опальному Дубоведу, который пытался на дубах выводить розы, за что и прогулялся на восемь лет в северном направлении постигать вершины своего искусства, и рассказывавший потом, как некое откровение, что там, где он побывал, не то что фиалки или лютики, а даже редька с репой не родятся, — так вот этого-то самосада и поздравил с днем ангела дерзкий наш президент: держись, брат, есть у тебя тайный обожатель. Бдительные товарищи-цветоводы, хоть послание было анонимное, легко вычислили корреспондента, — по творческому почерку, — и собравшись в уютной комнате, пожурили лидера, вполне по-дружески, по-товарищески: что ж ты, уважаемый собрат, наделал, разве можно так, не посовещавшись? — после чего президентства лишили. Вскоре Дубоведа выслали за границу, там он переквалифицировался исключительно на липу и приобрел еще большую популярность. А наш герой отделался легким испугом. Через некоторое время это давнее событие начали ставить ему в заслугу, называть «подвигом», и он сам в это уверовал и частенько повторял: я еще во-он когда послал-то!
По поводу посещения Важным Лицом их клуба цветоводы устроили выставку своих достижений. Для каждого был отведен уголок или несколько полок. На общем фоне выгодно выделялся известный Кактусовод, занимая целую комнату. Иглы у его кактусов были такие густые и такие серые, что ему как-то даже премию какую-то дали — за непохожесть его кактусов на диких собратьев. Он так увлекся самим процессом творчества, что уже и знать ничего не желал, что происходит в мире, а лишь отращивал у своих кактусов иглы и отращивал, все гнал длину и гнал, и они уже были такие длинные и такие густые, что и не кололись вовсе, и на них хорошо было спать… Ко всему прочему кактусы у него не цвели и не пахли. Чем он тоже очень гордился и за что его все хвалили. Не угождает, говорили с почтением, ни начальству, ни пошлым вкусам публики. Творит настоящую Красоту. Красота для него — превыше всего. «Костер в открытом море», «Неудача» — это только для избранных.
Важным Лицом было неосторожно обронено, что, дескать, нынче на дворе другие времена, изменились критерии, сместились акценты и надо бы как-то скорректировать свои творческие импульсы, на что цветоводы за его спиной выразительно переглянулись, пожав плечами и изобразив на лицах такие выражения, словно было сказано нечто совсем уж неприличное, граничащее с бестактностью.
В следующей комнате из всех выделялся цветовод, разводящий чабрецы. Степные и меловые. Косогорные и придорожные. Донские и черноземные. Казачьи и мужичьи. Лапотные и кизячные. Они у него пахли то портянками, то онучами. О-о, закатывали глаза тонкие знатоки, русским, славянским духом пахнет, Русью-матушкой! Он посвятил себя служению и спасению родины, русского духа, много говорил о славянстве и славянском вопросе, о России и русскости, хотя при одном погляде на него становилось ясно, что русских его предки, возможно, и брали в плен, да и славяне через их хутор, может, разок-другой проезжали.
Отдельно от всех, в бархатном кресле, скорее похожем на трон, восседал старейший Патриарх, много сил отдавший в свое время агрономии и черноземам, выведший несколько видов камыша. Он уже редко подавал голос, погруженный в размышления о судьбах России и мира, и лишь иногда тряс головой и стучал в пол костылем, если что-либо не нравилось. Уже лет двадцать пять он ничем великим не украсил мир — все ждали нового откровения, а он мудро обещал: вот ужо-о! После его знаменитого «Черного тюльпана с белым лепестком» он до сих пор пребывал, кажется, в состоянии непреходящей эйфории, старческого восторга. Правда, злые языки поговаривали, что луковичку к своему знаменитому детищу он позаимствовал у одного незадачливого коллеги, который после этого запил, запил, да вскоре и помер.
У Важного Лица сохранился в памяти тот гипертрофированный пиетет, с которым произносилось само имя Патриарха, и который Важное Лицо, честно говоря, раздражал: ну, вывел когда-то там цветочек, сами, чай, не лаптем щи хлебаем… Что, и вы, уважаемый, тоже нуждаетесь? И как только над мохнатым ухом Патриарха прозвучала эта сакраментальная, ставшая достоянием гласности фраза, среди цветоводов пробежал возмущенный ропот, как если бы кто-то чужой посмел в Индии лягнуть на глазах индусов их священную корову. И только президент, кажется, оставался невозмутимым. Весь его гордый вид говорил, что эта реплика нашему Патриарху как для слона дробина, — он еще удивит мир. И мир ахнет восхищенно. И может — не один раз… Хотя в глазах его, холодных и седых, словно запорошенных перхотью, читалось как раз обратное.
У президента с творческой потенцией все обстояло хорошо. Даже отлично. Его фиалки вызревали точно и в срок, с нормативным интервалом. Их было так много, что названия путались: то ли «Беспомощность», то ли «Беспощадность», то ли «Прелесть», то ли «Прелость». В последнее время они все чаще рождались то без тычинок, то без пестиков. А то и вовсе без лепестков. Без корешков были всегда. Росли исключительно в его личной оранжерее, и любоваться ими могла лишь его бездетная супруга, всецело посвятившая жизнь мужу и его произведениям, оставив угрюмого Кактусовода в свое время — как неперспективного. Фиалки вяли и осыпались, стоило вынести их на свежий воздух — принцессы да и только! Для его аристократок места на выставке не хватило — полная комната одних панегириков…
Произвела их плеяда нервных личностей, что сопровождали Важное Лицо и трещали над ухом: это следует понимать так, а это — эдак. Многие из них даже санитарного лопуха не вывели, лишь сочиняли панегирики к чужим творениям, классифицируя их, расставляя по полочкам и ранжиру, из-за чего то и дело ссорились, а порой дрались, писали на свои панегирики комментарии, примечания к комментариям, послесловия к предисловиям, и тем кормились. Это называлось у них — ботанический процесс. Они считали себя самыми значительными фигурами (умными — как бы само собой разумеется), но их презирали даже лопуховеды. Важному Лицу с одними из них приходилось выращивать васильки, с другими работать в различных комитетах — публика никудышная.