Чтение онлайн

Мне неохота лишний раз пересекаться с Латышевым, но приходится — рядом с ним лежит Калугин. Толик еще не спит, слушая радио и разглядывая карту. Не знаю, что он там слышит в наушниках, возможно, передачу с Новой земли, но сомневаюсь. Они редко подают голос. Скорее всего, он мониторит эфир для выявления таких же выживших радиолюбителей.

— Толя, добрый вечер, — рядом с ним подкуриваю я. — У нас есть нитроглицерин? Вообще, что-нибудь от сердца?

Калугин поднял на меня свои глаза, поправляя очки. Его палец нащупал на приемнике кнопку громкости, и прижал, останавливая белый шум.

— Менаев, если бы было, то я бы уже дал.

— Мало ли. А вдруг ты забыл? Ты же меня недолюбливаешь.

— Нет, не чуди.

— Что, нет? Тогда нужна вылазка. Мужикам делов на пять минут.

Из-под фуфайки выдвинулась немецкая челюсть Феди Сорокина — он из-за нее получил прозвище «Фриц» — так звали всех фашистов в старых советских фильмах. Прислушивается. Латышев ухмыляется, также подслушивая наш разговор. Калугин снял наушники.

— Гриша, никто никуда не выйдет. Это правило, которое мы не нарушаем.

— В жопу правила. У меня сестра умирает. Ей нужны лекарства.

Калугин покачал головой, сжав губы, что на его мимическом языке означало категорический отказ. Латышев встал, и с удивительной скоростью оказался рядом — он был так близко, что я рассмотрел на его носу короткие черные волоски, лоснящиеся от жира. Его мелодичный ругательный голос напомнил мне собачий лай.

— Гитлер, ты дебил?! Никто никуда не сдвинется. Если тебе надо — сам иди, — сообщил он.

— Селя, иди на хер! — огрызнулся я. — Я тебе и не предлагаю. Пойдут Щербинин и Сорокин.

Лицо Сильвестра свело судорогой, но его охладил взгляд Калугина. Фриц отрицательно замахал головой, а Щербинина не было — дежурил в фойе у дверей. Толик повторил свою ахинею.

— Мы никуда не ходим ночью. А вот утром ты сможешь обойти хоть все аптеки.

Ожидаемо, этот путь оказался ложным — я понял, что разшевелить этих конченых чертей не удастся. И я направился к Щербинину.

Я нашел Саню у темного окна, где он одновременно дежурил, и наслаждался запахами кулинарных изысканий Иваныча и Марии Ивановны, тушивших собачатину неподалеку. В фойе было так темно, что я увидел только огромный силуэт и белки его глаз.

— Саш, нужно найти аптеку. Тане плохо, она не доживет до рассвета, — я сразу перешел к делу.

— Нужно потерпеть до утра, — зевнул Саня, погладив жидкие серые волосы.

— Мы не видели никаких следов, кроме собачьих, поэтому теоретически там вполне безопасно. Я буду твоим должником, — я заискивающе заглядывал в то место, где были его глаза.

Щербинин ссутулился и заерзал на стуле, шурша пенопластом под задницей. Не доволен.

— А что Толик?

— Как обычно, — я замялся, чтоб зевнуть с ним в унисон. — Поверь, если бы такое было с его женой…

— Не, Гриш — без обид — но придется ждать.

— Саша, я тоже пойду!

Но Щербинин уже демонстративно отвернулся к окну, давая понять, что разговор закончен.

— Сука, ты тоже меня что-нибудь попросишь! — не выдержал я, быстро исчезая в двери.

Я вернулся как раз к новому Таниному приступу, хотя надеялся, что мы протянем до утра — деваться было некуда. Но, ее состояние не хотело стабилизироваться — минут 15 она задыхалась, рвала и покрывалась обильным холодным потом. Она посинела и была так слаба, что даже не могла перевернуться. С большой долей вероятности новый приступ станет и последним. Латышев зло выругался — видите ли, мы мешали ему спать. Калугин сделал вид, что ничего не видит и не слышит. Ничего, ребятки, земля круглая, у меня тоже будет шанс отплатить вам такой же монетой.

Я не хотел выходить наружу. Таня обречена, и я давно это знал. Но должна ли она умереть сейчас? От банального сердечного приступа — стенокардии, или как там оно называется? То, что я чувствую, похоже на совесть. Это мой редкий гость, и то, что заставляет людей делать глупости во имя каких-то странных моральных принципов. Внутреннее ощущение добра и зла. У меня мандраж, я остро чувствую свою обреченность — ведь мне придется это сделать.

Таня блюет и отключается. Лариса вскочила как ужаленная с фуфаек, на которых спала, и прокричала невнятное: «Он рядом! Суровый Боже!». Повторяется вчерашняя история. У нее бешенство матки, и это уже всех достало. Даже Готлиб очнулся от своего сна, и беспокойно выглядывает из клетки, нервно шлепая хвостом по прутьям. Иваныч и Галина Ивановна бросились успокаивать умалишенную. Лучшего момента не будет, поэтому я сказал Марине, что иду в сортир, и это будет серьезное длительное мероприятие. Я ей почти не соврал.

Для храбрости, и чтоб заглушить глас разума, вопящий о моей невероятной глупости, я принял содержимое пузырька с эхинацеей. Хотите научиться разделять добро и зло — нажритесь.

На мне — почти пустой рюкзак, и обычная экипировка. Вязаная черная шапка, кожаная куртка и утепленные штаны, толстый картон обмотан на предплечьях и лодыжках. В чехле на правой голени — старый Кракобой. И модные ботинки с ящерками на подошвах.

Я полностью обработал себя аэрозолем от насекомых и с печалью посмотрел на найденную дверь в кабинете трудового обучения. Железная, тяжелая, покрытая ржавчиной.

Страх никуда не делся, но пить больше нельзя — я должен оставаться внимательным. У меня дурное предчувствие, но так было всегда, когда я рисковал. Обыкновенная трусость. Все будет хорошо, если я подготовлюсь, буду собран и осторожен. Так было всегда после Вспышки.

Таня — обуза. Она раздражает и бесит. Когда-то я прятал от нее найденные сухофрукты, а однажды втихаря слопал шоколадку — там на двоих было мало. Но, она моя сестра. Она не сильно близка мне — но ближе никого и нет, я не завожу друзей пачками. Ладно, я сделаю это для нее. Снова. И это будет в последний раз — обещаю самому себе.

Я встряхнул головой, прогоняя тревогу, и с силой надавил на ржавую дверь. Она со скрипом поддалась, и я шагнул вперед, в темный безлюдный город. Волков бояться — в лес не ходить. Надеюсь, что аптека найдется где-нибудь неподалеку. Конечно, тогда я еще не знал, что мне той ночью действительно не следовало выходить. Ублюдки оказались правы.

Нога Мчатряна разболелась, реагируя на каждый пройденный шаг жуткой болью, каждый новый шаг — как выстрел в колено. Еще бы, он уже около двух часов на ногах, и прошел не меньше 5 километров. Уже довольно сильно углубившись в застройку.

Майор давно не гулял по пустынным ночным улицам. Здесь, посреди холодных темных домов и их окон — пустых глазниц, которыми смотрел город, его прошиб холодный пот ужаса. Казалось, что город потерял самого себя, сошел с ума и спрятался за ширмами засохших тополей.

Периодически он звал собаку, но ее не было. При этом, он вздрагивал при каждом шелесте, при каждом дуновении ветра. Пока что Бог миловал…

Теперь пришло время остановиться. Нога не давала выбора. Он еще брел по прямой широкой улице, опираясь на палку, но уже с надеждой искал взглядом достойное пристанище. Указатель говорил, что это была улица Ленина. Убежище… вот этот дом слишком мрачен, этот — совсем руина, скорее всего, был заброшенным еще до эпидемии. Еще в одном выломана дверь — тоже не подходит. Наконец, он услышал стрекот на соседней улице, и вбежал в первую же незапертую дверь.