Чтение онлайн

Отман пытался доказать, апеллируя к истории царствования Карла Великого и его указам, древность Салического закона. Он прямо утверждал, что и впоследствии у франков сохранялись те же политические принципы, которые проводил в жизнь сам Карл: «После смерти Карла Великого при разделе королевства многое из того, что происходило, преследовало те же цели» (Ibid., 264). Отман, утверждая ранее, что завещания государей не имели законной силы, ссылался именно на завещание Карла для обоснования действенности Салического закона в эпоху Каролингов: по завещанию Карла Великого «можно видеть, как почти вся Европа была разделена между его тремя сыновьями таким образом, что ничего не было выделено даже как приданое или оговоренное владение для его дочерей» (Ibid.). Отман одобрял такое решение, хотя и отметил, что дочери Карла оказались беспомощными: «Полная власть в определении их браков или приданого была оставлена на добрую волю, чувства или благоразумие их братьев». По его мнению, установление ограничений для честолюбцев способствовало стабильности и целостности государства, а значит, «ничего несправедливого не могло воспоследовать, поскольку государи и вельможи, с которыми могли быть заключены браки, и не могли рассчитывать венчаться с дочерьми, ожидая большого приданого или же надеясь на дополнительные почести своему роду или семье» (Ibid., 266) [65] . Все это Отман считал доказательством исключения женщин из наследования, хотя и ранее при любых обстоятельствах наследовали сыновья, а не дочери и подобный вопрос не вставал и не решался в эпоху Каролингов.

Особое значение в описании деятельности Карла Великого для Отмана приобрел суд. Как и в других вопросах, автор противопоставлял характер порядков при Карле Великом современному абсолютизму. В данном случае он резко осуждал функционирование французских парламентов и превозносил простоту судопроизводства в эпоху Карла Великого: «А во времена Карла Великого, который владел королевством втрое большим по размеру, чем Франция была при Карле VII, использовался иной способ вершить суд, что можно легко усвоить из множества указов, приведенных в собрании франкских законов» (Ibid., 516).

Отман вступил в полемику с историками и правоведами, утверждающими, что возникновение парламентов восходит к временам именно ранних Каролингов; для него это утверждение — «нелепость», поскольку «сохранилось множество законов и указов, изданных этим самым Карлом Великим, и ни в одном из них не встречается упоминания ни о парламенте, ни о еще более могущественном сенате» (Ibid., 506).

Он охарактеризовал судебную систему Карла, подчеркивая ее простоту и активное участие в судопроизводстве самого короля и императора: «Карл Великий просто отдавал распоряжение о том, что в назначенных местах будут проводиться судьями судебные заседания и там же должно проходить собрание, которое он по своему обыкновению называл placitum». Он отмечает как положительную сторону суда ограничение количества судебных сессий: «не более трех всеобщих судебных заседаний за год (за исключением тех случаев, когда кто-то совершил тяжкое преступление, или же похитил чужую собственность, или же должен быть призван для свидетельствования)». Отман не просто восхвалял судебную систему Карла Великого: он противопоставлял ее современной как эталон, а законы Карла — римскому праву, доказывая в то же время органическую связь важнейших французских законов с установлениями Карла: «многие другие законы, имеющие отношение к рассматриваемому вопросу, происходят от тех, которые были установлены этим королем». Отман не просто считал их хорошими, они служили ему для сравнения с абсолютистскими: «благодаря им мы можем отметить ничтожность судопроизводства».

Ссылаясь на Эйнгарда, Отман отмечал как важнейшие черты управления и ведения суда простоту и доступность государя, который как только получал информацию о том, что «имеется судебная жалоба, которую нельзя разрешить без указаний короля, то он отдавал распоряжение о том, чтобы тяжущиеся тотчас были доставлены, и, воссев на своем троне правосудия, выслушивал дело и выносил приговор» (Eginhard, cap. 24). Таким образом, Отман подчеркивал не только личное участие, но и личную заинтересованность Карла Великого в деле осуществления правосудия (которое со времен Лопиталя во Франции считалось важнейшей функцией и обязанностью Королевской профессии). Поэтому автор так детален и настойчив: именно Карл Великий проявлял должное отношение к этой части правления и для вящего доказательства своего тезиса приводит цитату из Капитулярия самого Карла: «пусть наши посланцы доведут до сведения знати и народа, что раз в неделю мы желаем проводить заседания для выслушивания судебных дел» (Hotman, 508). Таким образом, Карл рисуется как идеальный, справедливый государь, всегда готовый рассудить конфликт и оказать содействие, как знати, так и простому народу. Лишь в одном вопросе Отман негативно оценивал решения Карла Великого. Указ от 774 г. он полагал крайне вредным, поскольку тот «передал всю власть в религиозных делах римским папам». Здесь неприязнь Отмана к католической церкви явно заслонила идеализированный образ короля-защитника прав народа; Отман считал, что король поступил в данном случае не по совести, поскольку «отплатил папе за великое благодеяние» (передачу короны его роду) (Ibid., 166) [66] , заявляя, что нарушения законов духовенством влечет такую же ответственность, как и светских лиц. И все же для Отмана Карл Великий, несомненно, — величайший законодатель, что подтверждается ссылкой на Эйнгарда. Критическое отношение к концепции Эйнгарда не мешало Отману принимать апологетику биографа: «он заметил, приняв императорский титул, что у его народа имелись недостатки в праве, поскольку франки имели два свода законов, и они во многом существенно отличались друг от друга. Он раздумывал над тем, как дополнить то, что ему казалось несовершенным». Карл Великий изображался Отманом, как великий законодатель, устанавливающий единый закон в империи.

Одновременно для Отмана Карл Великий и великий воитель. Ссылаясь на биографию Эйнгарда, он перечислял присоединения Карла к владениям франков, подчеркивая, что огромными владениями франки были обязаны именно силе оружия («…в результате множества войн» (Ibid., 166)). Отман пришел к выводу: «Карл получил от своего отца Пипина Короткого могучее королевство, и он сумел столь успешно и благополучно расширить его, что увеличил его размеры почти вдвое» (Ibid.).

Таким образом, Отман сделал все возможное, чтобы при доказательстве исконных верховных прав народа и исторического существования ограничений власти короля во франкском государстве подчеркнуть исключительность характера правления Карла Великого, определявшуюся его политической гибкостью и мудростью. По сути своей в трактовке деятельности Карла Отман близко подошел к идее добровольного соглашения монарха на ограничение его власти и признания им необходимости следования традиции и обычаю. Карл Великий в то же время предстает как великий воитель и законодатель, идеал монарха, который в трактовке автора стал эталоном на века. Достаточно тенденциозная интерпретация образа Карла Отманом, данная с позиций конституционализма, дает возможность считать, что ярый тираноборец способствовал формированию культа идеального монарха в лице Карла Великого, долго сохранявшегося во французской историографии, и внес значительный вклад в разработку и создание королевского мифа. Несколько иначе трактовался мыслителем вопрос об империи: для Отмана империя — по видимому, лишь расширенное королевство франков; никакого почтения ни к титулу императоров, ни к самому понятию империи (судя по всему, в его представлении связанному с понятием Римской империи) он не выказывал. Напротив, автор явно разделял мнение, что французские короли не склоняются и не должны склоняться перед императорами, тем более, не являются их вассалами. Вся эта эпоха трактовалась историком как высший этап развития государства франков, как своего рода недостижимый с тех пор политический идеал.

Вайнштейн О. Л. Западноевропейская средневековая историография. М.–Л., 1964.

Эльфонд И. Я. Тираноборцы. Саратов, 1991.

Franklin J. Constitutionalism in the 16th century: Protestant Monorchomachs // Political changes and social change. New-York, 1967. P. I 17–132.

Harsin P. Le parrain d'une ecole germanique. F. Hotman et sa «Francogallia» // Revue des sciences politiques. 1926. V. XLIX.

Hotman F. Francogallia. Cambridge, 1972.

Huppert C. The idea of perfect history. Urbana, 1970.

Kelley D. Francois Hotman: A revolutionary's ordeal. Princeton, 1979.

Kingdon R. M. Myths about the St. Bartholomew's Day Massacres. 1572–1576. Cambridge-London, 1988.

Simon J. Le Myth royal. P., 1984.

Skinner Q. The foundation of modem political thought. Cambridge, 1978. V. I–II.

Yardeni M. Le conscience national en France pendant les guerres de religion. P., 1977.

Yardeni M. French calvinist political thought // International Calvinism/ 1541–1715. Oxford, 1985. P. 315–338.

Имя Карла Великого встречается в средневековых итальянских исторических сочинениях главным образом постольку, поскольку его личность имеет непосредственное отношение к описываемым в них событиях, к истории Италии и, прежде всего, к локальной истории, к которой эти сочинения были обычно привязаны вплоть до эпохи Возрождения.

Флорентиец, пишущий об истории своего родного города, упоминает о прочих событиях, происходящих в окружающем его мире, в той связи, в какой эти события затрагивают историю Флоренции, и это субъективное отношение к историческому материалу дает первый повод для постановки вопроса о соотношении мифа и реальности в реконструировании прошлого.

Навряд ли сегодня кто-то станет резко противопоставлять эти два понятия, беря на себя смелость указать, где начинается миф и кончается действительность. Скорее на более благосклонный прием может рассчитывать утверждение, что всякая реальность есть миф — в той мере, в какой она доходит до нас через чье-то восприятие, и что всякий миф есть реальность — в той мере, в какой всякая мифологическая конструкция состоит из реалий, а эта мера очень высока.

Тем не менее, миф и действительность одновременно противостоят друг другу, поэтому для описания их взаимоотношений нужно как-то очертить их границы, хотя бы условно. В традиционном понимании к мифотворчеству тяготеет историк, настолько проникшийся определенной идеей, тенденцией или задачей, что эта идея может заставить его искажать элементарно воспринимаемые факты или постулировать события, о существовании которых нет данных. Работа незаинтересованного и нелицеприятного автора ближе к тому, что считается объективным, или научным познанием, хотя любые получаемые наукой результаты, приобретающие со временем черты стереотипа, не могут быть полностью лишены мифологической составляющей в силу субъективности общественного сознания. В расширительном смысле миф можно понимать как один из приемов освоения исторической реальности, вовсе не обязательно противостоящий науке, а существующий рядом с ней, дополняющий ее и по своему необходимый, даже находящий в ней свое особое, но законное место, где-то на полпути от специального строго выверенного знания — к общему месту, являющемуся коллективным достоянием.

Такое понимание позволяет выделить множество разновидностей мифа в истории — литературный миф, научный (историографический) миф, миф-легенда, национальный миф, миф о великом человеке. Последний термин относится непосредственно к императору и королю франков Карлу, сыну Пипина, с именем которого эпитет «Великий» сросся настолько, что свидетельствует о своем носителе как о персонаже-мифе. И человеку, живущему на рубеже II–III тысячелетий, приходится считаться с этим мифом, претерпевшим за двенадцать столетий массу трансформаций, но в целом сохранившим апологетическую направленность и включившем в себя представления о Карле как человеке, восстановившем Западную римскую империю, великом благотворителе и покровителе католической Церкви, верном ее сыне и защитнике, строителе и объединителе государства, деятельность которого в конечном итоге послужила на благо европейской цивилизации.