Картавый мальчик
Шрифт:
Ещё ниже по лестнице, уже в самом хранилище, толстая тётка в закрывающей погоны шерстяной шали на плечах, быстро посмотрев в Ликину бумагу, медленно выписала себе на листочек: «Верещагин. Развитие». От неё здорово пахло спиртным, поэтому Лика нечаянно поморщилась.
– У меня тут редко кто–то бывает, – заметив это, сказала в шали и, понизив голос, попросила: – Не говорите никому, если можете. Я сейчас всё вам быстро найду.
Через полчаса она принесла толстую папку. На папке было написано: «В. П. Верещагин. Развитие Владика».
– Совсем не то, – сказала Лика. – Мне нужен С.Н. Верещагин. Работа называется «Развитие власти». А здесь у вас нет картотеки? Может быть, я сама по ней найду, что мне нужно.
Тётка уже внимательнее глянула в Ликин листочек.
– У нас тут не библиотека. Вас нельзя допускать к карточкам.
Она снова ушла на полчаса. Вернулась ещё более хмельная.
– Там диссертация вместе с уголовным делом. Мне нужно сделать открепление у завархивом. Так положено. А если я сейчас к генералу пойду, он заставит писать рапорт об увольнении. Меня уже предупреждали о недопустимости распития спиртного на работе.
Лика растерянно смотрела на архивиста, не зная, что и сказать.
– Да и чёрт с ним, проживу на пенсию!
Тётка скинула наброшенную на плечи шаль, явно собираясь куда–то пойти, и Лика увидела три большие звезды на погоне.
«Полковник!» – догадалась она.
– Подождите, пожалуйста, никуда не ходите сегодня. Мне же не срочно. Завтра сделаете это своё открепление. А я сегодня почитаю, что вы уже принесли. Можно?
– Конечно, нельзя, – мотнула головой тётка. – У вас же к этому нет допуска. Но вам можно. Да и здесь не должно быть ничего запрещённого. Что–то из домашнего архива какого–то покойника, что раньше работал в спецучреждении. Когда такие умирают, все бумаги положено увозить в архив. Научный цензор всё это смотрел, вот его подпись. Папка к тому же давно просрочена, необходимый срок хранения истёк. Давно пора бы уничтожить…
Читальный зал здесь имелся, как в библиотеке. Лика развязала тесёмки на жёлтой кожаной папке со странным заглавием «Развитие Владика» и принялась читать первый лист напечатанного оглавления–описи.
«Из домашнего архива доктора медицинских наук, профессора Научно–исследовательского и испытательного института экспериментальной аппаратуры и инструментов Министерства здравоохранения СССР, члена–корреспондента Академии наук СССР, лауреата Ленинской премии тов. В.П. Верещагина. 265 страниц».
Дальше указывался некий присвоенный профессору личный номер, даты его рождения и смерти, адрес места жительства при жизни, место захоронения и ещё что–то из шифрованных цифр и аббревиатур. Как поняла Лика, листая аккуратно подшитые далее документы и исписанные профессорской рукой вдоль и поперёк листы серой бумаги, это было подробнейшее медицинское описание развития ребёнка, начиная с внутриутробного периода. И одновременно дневник.
Судя по всему, Владик был внуком этого Верещагина, поскольку автор научного труда не только наблюдал за течением беременности, присутствовал при самих родах, но и участвовал в дальнейшем воспитании мальчика.
К шести годам профессор научил ребёнка играть в шахматы, и целый раздел был посвящён этому, с подробным описанием ходов всех партий. Иногда Владик у профессора выигрывал.
Затем перечислялись все до единой прививки, походы к узким специалистам–врачам, указывалось рекордное количество знаков, что ребёнок показал при чтении сложных отрывков различных текстов в первом классе, несмотря на то, что он картавил.
Картавости и попыткам излечить дитя от этого досадного физического недостатка в дневнике было уделено ещё большее внимание. К логопедам внука водила, как поняла Лика, бабушка Владика по имени Аннушка. Она никак не могла смириться с нечистым произношением буквы «Р» своим внуком. Сам же профессор почему–то с самого начала пребывал в абсолютной уверенности, что толку от таких походов не будет никакого. Мало того, он просто восхищался тем, что Владика никто не может избавить от картавости. И требовал от супруги, чтобы она после каждого очередного неудачного курса лечения приносила домой подробный медицинский отчёт от не менее остепенённых научными званиями врачей–логопедов. Профессор всё изучал, а затем, довольный, помечал на полях: «Изумительно! Что и требовалось доказать!».
Далее это чудовище немедленно на следующих листах затевало закрытую научную полемику с ранее прочитанными трудами коллег.
«К.м.н. Цейдлин И.В. доказывает нам в своей работе, что дефекты речи «не передаются по наследству, а связаны исключительно со специфическим развитием речевого аппарата у плода в материнском чреве».
Профессор Верещагин делал сноску на научный труд этого самого Цейдлина, указывал цитируемую страницу и далее размашисто выводил: «Простите, но Вы идиот, уважаемый, а не кандидат медицинских наук!» И проставлял дату.
Через неделю на следующей странице профессор написал: «Сегодня разрешил своей Аннушке «подрезать язычок» Владику в клинике института Сербского. Любопытно, что из этого может получиться…»
После подрезания Владик научился выговаривать слово «грабли» и стал более или менее сносно произносить букву «эр», когда она стоит в начале слова. Но если она пряталась в середине, следовала за любым из звуков, кроме «гэ», язык мальчика по–прежнему упорно не слушался.
Профессор ликовал: «Восхитительно!»
Лика возмущённо захлопнула папку, посидела в задумчивости пять минут, но снова раскрыла.
Мальчик родился в ноябре 1964–го года, судя по подшитой к развитию Владика выписке из роддома. Как следовало из амбулаторной карты, мама ребёнка, некая Светлана Михайловна Чиляева, 1942 года рождения, забеременела примерно в марте, после прохождения повторного трёхнедельного курса лечения в ведомственной медсанчасти 6–го управления КГБ СССР.
«Непростая девушка», – подумала Лика, взглянув на циферблат в конце читального зала. До закрытия хранилища оставалось три часа. Она принялась читать следующий раздел. В нем Верещагин утверждал, что предварительно обезвоженная семенная жидкость мужчины в замороженном состоянии может сохранять все свои свойства, необходимые для продолжения рода, в течение десятков и, возможно, даже сотен лет.
«Невероятно! – писал автор дневника. – Семя в капсуле из чистого золота, помещённое в жидкий азот, хранится как коньяк в дубовой бочке». Дальше была проставлена дата – 21.01.1924, и три восклицательных знака.
Лика пропустила последовавшую за этим профессорским примечанием научную полемику с ничего не понимающим в подобных делах доцентом Лапиным, который ошибочно полагал, что мужские клетки неизбежно потеряют свою активность с течением времени даже в благоприятной для хранения среде. Теперь она искала ещё хоть какую–нибудь информацию о маме Владика. Но о ней дальше, после рождения ребёнка, профессор уже не обмолвился ни единым словом.
Зато на следующей странице излагались восхитившие Верещагина примеры «поразительного научного предвидения» тов. Н.П.Горбунова, химика по образованию и личного секретаря председателя Совнаркома В.И. Ленина, который создал некий «уникальный рецепт криопротектора».
Это тот самый Горбунов, вспомнила Лика, который в январе 1924–го снял со своего пиджака Орден Красного Знамени и приколол его к френчу умершего на пятьдесят четвёртом году жизни вождя пролетарской революции. Владимиру Ульянову, который для всех советских детей в книжках о нём скоро станет «дедушкой Лениным», было всего пятьдесят три…