Чтение онлайн

...- Странно, - сказал Александр Сергеевич, внимательно выслушав меня. Мне ведь тоже судьбу мою предсказали. Правда, не по глазам, а по линиям на ладони, но это все равно. В Петербурге это было. Гадала старая немка Кирхгоф Александра Филипповна. Свидетелей на сей предмет предостаточно имею: вместе с братьями Всеволодскими, Павлом Мансуровым да актером одним, Сосницким, к ней ввалился. А вывалился ошарашенным.

– Что ж так?

– А так, что она уж очень многое мне предсказала. И изгнание на юг, и тяжкую здесь болезнь, - он снял феску и показал мне свою обритую голову, только-только начинавшую отрастать кудрявыми каштановыми волосиками.
– Видишь? Побрили после горячки. И, Сашка, главное она тогда мне предсказала. Что погибну я от руки высокого белокурого человека. И когда я тебя впервые увидел, все во мне как бы оборвалось: вот он, мне предсказанный, подумал сразу.

– Да стоит ли им верить, гадалкам этим, Александр Сергеевич? Только себя растравливать.

– Представь, и я ей с улыбкой то же самое сказал. А она мне в ответ: "Сегодняшним вечером вы деньги получите, и коли случится сие, то и остальное непременно случится, мною предсказанное". А я только рассмеялся, потому что ну ни от кого, ни от кого решительно не ждал и копейки. А домой прихожу - письмо от лицейского товарища моего Корсакова: "Милый Александр, посылаю тебе должок свой лицейский. Прости, что запамятовал..."

– Просто совпадение, - говорю я в надежде отвлечь Пушкина от сих дум роковых.

– Совпадение? А как объяснишь, что дня через два после этого встречаю знакомого одного, капитана лейб-гвардии Измайловского полка, и он мне со смехом рассказывает, что фрау Кирхгоф эта самая нагадала ему, будто он очень скоро умрет смертью насильственной? И что ты думаешь? На следующее утро после встречи нашей солдат его штыком проткнул в казармах. Тоже совпадение?

Вздохнул я. В некотором смущении, что ли.

– Давай лучше вино пить, Александр Сергеевич.

Пушкин нехотя отхлебнул вина, помолчал. Потом вдруг озабоченно покачал головой.

– Знаешь, чего она мне всю жизнь опасаться велела, Сашка? Белой лошади, белой головы и белого человека. Трижды повторила: "Weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch". И с тех самых совпадений после гадания ее я прямо-таки с отвращением ногу в стремя ставлю, если лошадь - белая. Прав Шекспир: "В мире есть много вещей, которые и не снились нашим мудрецам".

Словом, невесело мы тогда вино пили. Пушкин как углубился в мрачность свою, так более из нее и не вылезал.

Я не решался молчания его нарушить, но безусые гусары спьяну готовы были на что угодно решиться. В юном возрасте настигает человека порою жужжащая потребность во что бы то ни стало обратить на себя внимание. Нечто вроде острого приступа почесухи, что ли. И, нестерпимый зуд вдруг в душе ощутив, поднялись корнеты, стукнувшись плечами, и нетвердо направились к нашему столу.

– Вы - сочинитель Пушкин?
– спросил один из них, с трудом, как мне показалось, сдержав икоту.

– Вам потребовалось что-нибудь сочинить?
– холодно полюбопытствовал Александр Сергеевич.

– Н-нет, - с трудом промолвил второй, все-таки не удержавшись и громко икнув при этом.

– Тогда в чем же дело?

– Вышвырнуть их, Александр Сергеевич?
– на всякий случай поинтересовался я.

– Успеешь еще...

– Скажите-ка нам, сочинитель, - вновь перехватил разговор первый, - как правильнее выразиться: "Эй, человек, подай стакан воды" или "Эй, человек, принеси стакан воды"?

И оба заржали, как стоялые жеребцы.

– Ну, вам не следует этим свои головы занимать, - совершенно серьезно сказал Пушкин.
– Вы можете выразить подобное желание свое значительно проще. Крикните только: "Эй, человек, веди нас на водопой!.." - и вас сразу же поймут.

– Что-о?.. Да как вы сме...

Я начал неторопливо подниматься, и оба гусара тут же с завидной поспешностью выкатились из погребка, так и не закончив фразы. Пушкин расхохотался:

– Нахально племя молодое!

Чтобы окончательно отвлечь его от грустных недавних размышлений, я про свой день рождения вовремя ввернул и добавил при этом, что отмечать решил у Беллы.

– Сколько же тебе исполнилось, Сашка?

– Осьмнадцать, Александр Сергеевич.

– Прекрасная пора, - наконец-то Пушкин улыбнулся.
– Ну, тогда я домой пойду. К Инзову в клетку золоченую. Отдохну немного, а вечером у Беллы и встретимся...

...Что-то о прошлом я расписался. Надо бы и о настоящем вспомнить.

А в настоящем - не в Кишиневе, а в Опенках родовых - тоже о моем дне рождения не забыли. Вообще батюшка четыре дня в году меня особой ласковостью отмечал: день рождения и именины - 21-го и 23-го мая и дни тезоименитства моего - 30-го августа и 23-го ноября. А посему 21-го и приехал из Петербурга. Радостный, руки потирая. Обнял меня, расцеловал, поздравил и говорит:

– Слава Богу, утряслось все. Теперь ты - армеец, но зато в этом роде Государь наш прощение тебе пожаловал. Так-то, Псковского полка поручик. Так-то.

А тут и верный мой Савка из Пскова прибыл:

– Квартиру снял, вещи из Новгорода перевез, новую армейскую форму доброму портному заказал.

– Толковый ты парень.
– Батюшка расщедрился, червонцем отблагодарил его, разрешил сегодня с дворней мое рождение отметить, но чтоб завтра же во Псков отправлялся.

Следом за Савкой из Антоновки Архип и мамка моя Серафима Кондратьевна примчались с поздравлениями. Архипа батюшка к дворне праздновать отправил, а кормилицу к семейному столу пригласил:

– Чай, не чужая ты нам, Кондратьевна.

К столу тому праздничному и меня в креслах усадили. Доктор разрешил.

А того ради пишу о сем, что тем же днем милая моя кормилица шепнула наедине, как бы совершенно между прочим:

– А соседи-то наши, графья, слыхала я, в Париж уехали. Говорят, дочка их, Аннушка, уж так рыдала, так убивалась...

Защемило сердце мое, в железных тисках защемило. Прощай, стало быть, Аничка, любовь моя единственная. На веки вечные прощай: родитель твой нашего с ним барьера никогда не переступит...

Невеселый, ох, совсем невеселый день рождения у меня в Опенках оказался...

А тогда, в Кишиневе - особо веселый и особо памятный.

Вечером Александр Сергеевич пожаловал. Раньше Раевского и - в полном мажоре. Обнял меня, расцеловал в обе щеки.

– За стол, Сашка, за стол, не пристало нам опаздывающих майоров дожидаться. Ну, пробку - в потолок, именинник!

Открываю я шампанское, разливаю. А Александр Сергеевич из кармана бумагу достает и читает мадригал, мне посвященный.