Чтение онлайн

– Осьмнадцать лет! Румяная пора...

(Приписка на полях: Увы, пропало то стихотворение, как, впрочем, и три других, мне посвященных. Не моя в том вина, потомки мои любезные. Тяжкая жизнь на долю вашего предка выпала, пророчица оказалась права. Так что не обессудьте...)

Вскоре и майор объявился. Выпил шампанского за здравие мое и к делу перешел:

– Секундантов ждал, потому и вынужден был задержаться. Ситуация по меньшей мере странная: Дорохов просил тебе свою личную просьбу передать.

– Просьбу?..
– крайне удивился я, признаться.
– И в чем же сия просьба заключается?

– Он просит тебя в качестве оружия избрать шпагу.

– Шпагу?..
– я даже рот разинул.

– Шпагу, - подтвердил майор.

– Не пояснил, почему?
– спросил Александр Сергеевич.

– Пояснил, - с некоторой неохотой, что ли, сказал Раевский.
– Буквально и секундант клялся в этой буквальности - объяснение звучало так: "Жаль портить свинцом столь античное тело, сотворенное не без вмешательства небесных сил".

– Нет, он и впрямь bкte noire ("черный зверь"), - вздохнул Пушкин.

А меня в краску загнало. По самую шею.

– Этому не бывать! Только пистолеты!

– Не горячись, Александр, - негромко сказал майор и улыбнулся. Во-первых, проткнуть Дорохова шпагой - разговоров на всю Россию: бретер сам на вертел попал. А во-вторых, у тебя - несомненные преимущества.

Пушкин расхохотался:

– Чудно! Чудно, Сашка! Бретера - на вертел!..

Словом, дал я согласие на шпагах драться: уговорили они меня. Хоть, прямо скажу, против моей воли.

– Ну, допустим. Какие еще условия у Дорохова?

Раевский объяснил. Дуэль наша должна была состояться 28-го мая, ровно через неделю. И - на том же месте, где Пушкин со своим оскорбителем мимо лупили изо всех сил.

А покончив с этими, прямо скажем, не очень приятными для меня делами, мы вплотную приступили к ужину, и особо усиленно - к шампанскому. Пушкин читал стихи, Раевский говорил спичи, я тоже пытался бормотать что-то веселым языком. В разгар нашей пирушки - и очень вовремя!
– пришли девицы. Молодые и все понимающие, как раз - под шампанское, хотя вдовушка Клико, вероятно, морщилась от наших острот и шуток. И в момент самого шумного восторга этого и столь дорогого для меня веселого и озорного застолья Белла неожиданно заглянула в дверную щель и таинственно поманила пальцем.

Я вышел. Белла выглядела весьма озабоченной, испуганной и растерянной одновременно.

– Помоги мне, Александр Ильич, - шепотом сказала она.
– Если не поможешь, меня ждут большие неприятности, а одного человека - не только арест, но возможно, что и виселица. Вот. Откровенно все тебе выложила.

– Откровенность за откровенность, Белла, - говорю.
– Кто этот человек?

Некоторое время она молчала, покусывая губы. Дважды поднимала глаза и, наконец, решилась:

– Урсул.

– Урсул?..
– Я был поражен.
– Предводитель молдаванских гайдуков?

– Да, - убитым голосом призналась Белла.
– Неделя уж, как я прячу его в гостинице, и до сей поры все как-то обходилось. Но сегодня мне успели передать, что вечером непременно придут с обыском.

– И как же я могу тебе помочь?

– Посади его за свой стол. Он в мундире капитана Охотского полка, тебе останется просто выдать его за своего гостя, если вообще возникнет такая надобность.

– Белла, - как можно спокойнее и убедительнее сказал я.
– Если бы я был только с девочками, я бы тотчас же согласился. Но со мною двое друзей, и я обязан поставить их в известность.

Хозяйка долго молчала, по привычке кусая губы. Потом с мольбой глянула на меня:

– А по-иному никак невозможно?

– Невозможно.

Опять - молчание. Правда, на сей раз не такое уж продолжительное.

– Я вынуждена, вынуждена. Позови их в коридор, Александр Ильич. Девки там обождут.

Позвал. Вышли. Белла им все откровенно выложила и руки заломила чуть ли не со стоном:

– Спасите его, господа! Спасите ради Христа!

Майор хмуро молчал, а Пушкин в восторге на месте устоять не мог. Меня обнял, Раевского подергал, Беллу почему-то расцеловал. И ей же строго напомнил:

– Про четвертую девицу не позабудь. Для капитана Охотского полка.

– Весьма рискованное предприятие, - сухо сказал Раевский.
– Я понимаю, Белла, и вашу озабоченность, и ваши надежды, но...

– Никаких "но"!
– воскликнул Александр Сергеевич.
– Это же дело чести - с носом жандармов оставить! И об Урсуле наслышан: отменного благородства и отваги человек.

– Да поймите же, господа, я рискую поставить под удар всю...
– майор вдруг запнулся (испуганно запнулся, как мне показалось), махнул рукой.
– Впрочем, это уже не имеет значения. Хотя бы сделайте так, Белла, чтобы этот гайдамак с дамой к нам вошел с дружеским поздравлением, а не свалился бы как снег на голову. И очень было бы кстати, если бы наши приятельницы с его дамой не оказались бы добрыми знакомыми при этом.

И тут же ушел в комнату. Весьма не в духе, по-моему.

– Parfait ("прекрасно")!
– воскликнул Пушкин, он пребывал в восторженном настроении.
– Давайте сюда вашего героя. Да не позабудьте о еще двух приборах: у жандармов - глаз прищуренный!

Белла все сделала как надо. И дополнительные приборы на столе появились, и два кресла лакей втащил, и мне дала время наших девиц подготовить ("Ко мне внезапно друг пожаловать должен..."), и успела Раевскому шепнуть:

– Не беспокойтесь. Даму, с которой он придет, ваши девицы не знают.

И наконец вошел Урсул. Стройный, с черными бакенбардами, в ловко сидящем мундире капитана Охотского полка. И с ним - премиленькая брюнетка лет шестнадцати с такими умненькими черными глазками, что Александр Сергеевич вмиг развернул во всю красу свой павлиний хвост:

– И юная звезда взошла на небосклоне...

– Здравствуй, Александр, - невозмутимо говорит тем временем мне Урсул. От всей души поздравляю.

Целует в обе щеки, преподносит корзинку с полудюжиной шампанского и знакомит с девой:

– Моя невеста. Представь же меня милым дамам и друзьям своим, Александр.

– Дамы и господа, мой друг капитан пехотного Охот-ского полка...
– начинаю я, одновременно мучительно соображая, каким же именем мне его наградить.

– Ура, дамы и господа!
– вдруг кричит обычно сдержанный Раевский, поднимая бокал.
– Нашего полку прибыло, стало быть, за пополнение!

Премило пьем шампанское, премило Александр Сергеевич обвораживает и без того обворожительную брюнеточку, премило звучат и шутки, и стихи. И я, хозяин, вовремя что-то подходящее случаю бормочу, а сам двум вещам не перестаю удивляться. Хладнокровию Урсула и неожиданной живой непосредственности сдержанного Раевского.