Картежник [сборник]
Шрифт:
— Вы дрянная девчонка, Офирель! В ваши годы я не была такой! Подумать только, не прошло и получаса, а она уже отбила у меня единственного обожателя! Дура, дрянь, гадина! Виси теперь! Что, съела?
— Ида Клэр, — холодно сказала Офирель. — Между нами все кончено. Я не буду с вами дружить.
— А ты!.. — разъяренная Клэр повернулась к пажу. — Неблагодарный мальчишка! Лживый Керубино! Вот какова твоя служба?! Долг забыл? Так я тебе напомню! Читай стихи!
— Не буду! — задрожав, отчеканил мальчик.
— Ах, вот как? Бунт?! Анастасио, утихомирь наглеца!
Рослый бандит в феске схватил пажа, стиснув его под мышкой.
— Гад!.. — визжала Клэр.
— Я не гад, а бард Литте, — отвечал паж, сдавленный мощным бицепсом Анастасио Папа-Драки.
— А ежели так, — издевательски изрекла Ида Клэр, — то изволь работать. Корабельный бард обязан объясняться мне в безответной любви и придумывать стихи. Читай, ничтожный раб!
Литте гордо выпрямился, насколько лишь может выпрямиться человек, засунутый под мышку своему злому врагу, и начал декламировать:
Понеже аз есмь раб смердящий, Исполнив многажды труды, Полезно быти мне скорбящу Бо телом аще есмь худы. Аз бо доволен пищей днесь, Пребысть в веселии зело! Любиши много — благо есть. Хощу искоренити зло…— О любви читай, искоренитель, — напомнила Ида.
Почто мя оком зриши, царь? — зазвенел голос ребенка, — Вотще, о благий словесы; Глаголем кривду, государь, Бо тверды, аки небесы!— Так ты опять за свое? — Ида захлебнулась негодованием и угрожающе подняла ввысь руку, чуть пожелтевшую от разлития желчи. — В карцер его!
И рече сей, и речь сия Предста судилищу анклав, Бо княже возлюбиша мя И дланью в выю мне наклав! —донеслось из коридора.
— Подумать только! — пожаловалась Ида Клэр. — Кажется, одержали полную победу, а вместо нее — сплошные огорчения. Модест, вы опять забылись. Приведите пленных к покорности. Я жду… Боже, какая мигрень!.. — С этими словами разбойница сжала виски ладонями и удалилась.
— Вздернуть всех на рею, и будут покорны, — проявил недовольство Модест. — А то, называется, взяли богатую добычу! Где, в таком случае, дукаты?
— Цукаты! — заорал вишневый лингвист.
— Молчи, Дон Карлос! — покровительственно сказал белогвардеец.
— Цукаты! Цукаты!
Пленники рассмеялись.
— Не вижу оснований для смеха, — изрек фон Брюгель. — Это страшные слова, и вы поседели бы от ужаса, узнай их истинный смысл. Дон Карлос заслуженный пират, он сидел на плече у Малыша Винченцо в тот день, когда его мафиози громили кондитерскую фабрику в Бердичеве. Я тогда был вольноопределяющимся. О, мы славненько позабавились! Одной ромовой пропитки было выпито двенадцать сотен бочонков. Юнкер Рубанов-Орловский утонул в грушевом сиропе. Цукаты россыпью валялись на земле. Там-то Дон Карлос и выучился этим мрачным словам.
Воспоминания погромщика прервал приход Каркаса — высокого худого пирата с бледным испитым лицом и лысой головой, которую больше не прикрывал бирюзовый берет, погибший в зеве кулеврины. Острый кадык переламывал Каркасову шею, мосластые руки далеко торчали из рукавов камзола, казавшегося на непомерно длинной фигуре головореза кургузой курточкой. Над головой Каркаса весело порхали две желтые капустницы.
— Клетка готова! — прохрипел Каркас, глядя на начальство голодными глазами и облизывая толстым языком сухие, серые, как прошлогоднее сено, губы.
Космонаторы удивленно переглянулись. На «Конан Дойле» не было клеток.
Каркас, Папа-Драки и Песя Вагончик подхватили кадку с несчастным Ангамом Жиа-хп и поволокли ее к выходу. Дуэнец не сопротивлялся, лишь неодобрительно шелестел при виде столь неприкрытого самоуправства. Фон Брюгель, взяв под руку последнего из своих помощников — толстяка в чалме и шароварах, вооруженного очень кривым ятаганом, направился следом за ними. Толстяк, которого звали Сююр-Тук Эфенди и который, судя по исходившим от него ароматам, служил на шхуне коком, доверительно пригнувшись к уху барона, спрашивал:
— Скажите, господин, те цукаты, о которых вы нам поведали, вываривались в сиропе с корицей или просто были засахарены?
Навстречу уходившим вылетело пяток пестрых крапивниц, пара махаонов и редкостная бабочка «мертвая голова».
«Все ясно, — отметил про себя Крыжовский, — бродяги взломали вольер с киномотыльками и хотят поместить туда Ангама Жиа-хп. Теперь мы знаем, где он, осталось только наладить с ним связь».
Капитан огляделся. Рубка опустела, лишь пол-Педро бессильно свисало со стены, потеряв сознание, а скорее всего, просто крепко заснув.
— Так что же произошло? — Нарушил тишину и субординацию Стойко Бруч. — Ваша версия, капитан?
— Не готова, — ответил из желтого гамака неподвижный командир.
— Ваша? — ответа ждали из гамака лилового.
— Не готова, — не по-женски кратко ответили оттуда. — Надо бы спросить Ангама, но у нас нет связи. Я не знаю, куда его унесли.
— Ангам в киновольере, — сказал желтый гамак. — Стойко, поручаю вам сделать детекторный приемник из подручных средств.
Стойко нехотя произнес код, выпал из гамака и принялся собирать шишки, желуди и сыроежки, необходимые для дела. Дин Крыжовский печально смотрел мимо него, туда, где в округлом юго-западном углу блистал бывало утренней росой Ангам Жиа-хп.
— Кажется, кончил, — доложил Стойко. — Но звук никудышный, половина сыроежек зачервивевшие.
Он повернул верньер настройки, и из рупора гриба-великана, заглушая гомон радиопомех и хрупанье грызущих схему червей, донеслось:
Темнота в глазах мерцает, Тишина звенит в ушах, Вся покрытая рубцами, Не дыша, лежит душа. И жестокая обида Просыхает заодно, Словно зонтик позабытый Между креслами в кино.— Ангамчик! — закричала Лира. — Мы тебя слышим!
— А я слышу вас, — неожиданно отозвался со стены Педро, — и будьте уверены, обо всех ваших злонамеренных кознях я немедленно доложу Иде Клэр!
Мгновенная ярость захлестнула Дина Крыжовского, но тренированный сотнями психологических тестов мозг справился с нагрузкой. Звездоходчик лишь побагровел и медленно перевел тяжелый взгляд на экран, туда, где за приплясывающими от скверной радости ногами ябеды Педро гордо вздымалась фигура удильщика.