Чтение онлайн

Когда Господь вывел надпись у Валтасара на стене, пророк Даниил, выступив в качестве критика, истолковал загадочные слова как «взвешено, взвешено, подсчитано, разделено» и заявил, основываясь на них, что правление данного государя сочтено неадекватным и землю его разделят враги. Но надпись эта на самом деле — не приговор, а призыв: писатель и читатель, взвесьте все дважды, все подсчитайте и отделите себя от своего писания/читания, как змея сбрасывает кожу, но помните при этом, кто вы — писатель/читатель — такой: вы — сброшенная кожа змеи, а ваш общий текст — скользкая блестящая змея.

Интересно, что за болезнь я подхватил, умру я от нее завтра или несколько позже? Как подумаешь о таких вещах, не хочется торопиться с работой. Иначе люди поступают только в книжках. Лично меня мысль о смерти нервирует. Сейчас без четверти три. Сыплется пыльный снег. У Пег Крэндалл камни в желчном пузыре. Она не спит из-за болей. Пистер Всем-Привет прячется от судьбы. Лайкаминг гниет в могиле. Скорее бы уже рассвело и настало утро!

Ибо утром я пойду протаптывать стежки на холмах, и вычерчивать на столе пятиконечные звезды, и рисовать бычьи яйца, и на каком-нибудь крутом склоне, на оборотной стороне дорожного знака я нацарапаю слово «лимонад» рукою, которая создана по образу и подобию руки Творца.

С духами дома было нелегко. Взять, скажем, хоть буфет. Или злобную густую траву на газоне. Нужно было уговорить мужа переехать.

Духи были угрюмые, беспокойные, они дергались, как собака во сне, и Элла прислушивалась, заполняя наблюдениями пустые дни, пока муж сидел в своей страховой конторе, в те серые дни, когда притихшая осень ожидает дуновения зимы. Уговорить его на переезд будет нелегко, он так привязан к своему газону. Элла стискивала зубы и ощущала, что он приступает к новому акту исправления. Он вечно делал ошибки и стирал их длинной красно-зеленой жесткой резинкой; резинка противно скрипела, лохматя бумагу.

Вот он сидит: лицо, как полная луна — ни звездочки рядом, ни облачка, — сияет над столом, заваленным бумагами. Руки у него пухлые, с перетяжками, как у младенца. Перстни придают достоинство пальцам. Катышки стертой резинки лежат, как фекалии. Вот она — зернистая, розовая. Сперва лист белой бумаги, потом копирка, потом папиросная. Потом, для аккуратности, резиновая подложка. Сейчас он протрет дыру, подумала Элла, или разорвет лист и выбросит. Это выдаст его с головой. Его манеры, его бизнес, вся его двойная жизнь вскроется одним махом, но бедные клиенты, которых он водит за нос, не могут ни увидеть правды, ни предостеречься, они даже верить ни во что такое не желают. Вздумай он при них помочиться в окно, они и этого не заметят — такие запуганные, такие почтительные.

Она соскальзывала в очередную хандру, набирая скорость. ОоуоО… От резинки остались не катышки, а твердые крошки, она почти почувствовала, как неприятно они скребутся между пальцами ног. Вот так мы и живем. ОхохО. Есть от чего горевать телу. Она никак не могла понять, почему вокальные упражнения мужа так легко пробивались сквозь дверь кабинета, а также почему голос его оттуда вечно попадал в ее кофейник и потом медленно вытекал через носик. Господи помилуй… Смерть и налоги. Господь знал (благословенна будь его блистательная шевелюра!) — она не хотела соскальзывать в этот колодец. Рот Эдгара, несомненно, ничуть не похож на носик кофейника, скорее — на прорезь в копилке. Изберите такую политику, миссис Мавверс, и вам будет обеспечен отличный уход. Защита от смерти. Шааа… Элла энергично почесалась и вытянула ноги. Если облить его кипятком, он испарится. У вас всегда будут трудности с духовными аналогиями, сказала мадам Бетц, вы лишены астрального зрения. Ладно, мадам Проницательная, прочитаю книжку и вас догоню. У мадам Бетц боевой характер. Она попадет под поезд, если верить картам… ага, в пятницу, одиннадцатого. Наверно, на Центральном вокзале, потому что это в квартале от ее дома и только оттуда идут поезда на Стокинг. Ну она и не собиралась дожить до ста лет, благодарение задремавшему Господу. Карты ни о чем таком не говорят. Зато с зубами у нее все будет в порядке, и это утешает. Ох, до чего в самом деле приятно погружаться! Ей стоит отменить все предварительные заказы. Одно удовольствие! Одно из немногих, что еще остались. ОхохО.

Руки и плечи у Эллы болели. Откинувшись на спинку кресла, она следила за движениями своих смуглых пальцев, тасующих и раскладывающих карты, и сквозь них ловила голоса призраков в потрескивании высыхающей древесины, в скрипе двери, в сквозняках, гуляющих по запертому дому. Она поставила воду на плитку и закрыла ставни так, что тончайший рисунок света пролег по стенам; потом, устало застонав, упала в кресло с обивкой в цветочек и заставила усталые руки снова тасовать, раскладывать и заклинать. Стать водой и металлом, ни о чем не думать. Покрыться на минуту серым налетом отдохновения. Странное чувство спокойствия. Удовлетворение от небытия. Ни звезды в небе, ни взгляда на земле. Полная благодарности, она отдыхала, тихонько покачиваясь. Вода шипела, и пар плюмажем развевался в кухне. Тсс… Духи прикрыли уши Эллы своими ладошками. Сквозь переплет собственных пальцев она могла слышать, как духи прошивают тишину, лучше, чем сквозь какой-нибудь хрустальный шар или закопченное стекло. Стать ясновидящей было нелегко. Элле пришлось усовершенствовать органы, данные ей изначально, выходя за пределы допусков, предусмотренных инструкцией; полностью переделать соски, пупок, бородавки и шрамы, кончики пальцев рук, и даже пальцы ног и локти — самые непослушные части тела — стали приемниками сигналов, прежде неведомых. Понадобилось также усовершенствовать систему наведения и настройки; в конце концов каждый волосок сделался антенной, будь то на голове, на бровях, под мышкой, на лобке или на ногах, в носу или в ухе. Соответственно настроены были также зубы, впалые щеки Эллы ловили сигнал ничуть не хуже, чем тарелка радара, а мочки ушей поворачивались, как настороженные глаза.

Шумы, я вижу шумы, сказала она однажды соседке, и сразу же пожалела об этом, увидев, как у той испуганно дрогнуло лицо. Это лицо было точь-в-точь как ее собственное: изможденное, вытянутое, с глубоко посаженными глазами. И крылась за ним точно такая же душа. Элла была убеждена, что ее собственная душа по форме и сути похожа на патоку. Однако лицо соседки не было таким коричневым и морщинистым, как лицо, да и все тело Эллы. Оно было бледным, полупрозрачным, и череп просвечивал из-под кожи, как тихая тень. Элле казалось, что она видит мир соседкиной души, проникая в ее мысли. Она говорила своей приятельнице что-то о духах, довольно много, быть может, слишком много, — да, точно, слишком, но даже сейчас следовало бы оберегать ее от потрясения. Мир волновался вокруг, словно море, кожа не служила ему преградой, и никто из плавающих в этом море не мог определить, скажем, по цвету неба или иным признакам, что их уже вынесло из гавани собственного тела и теперь они плещутся в водоеме чужого мозга. Улыбка соседки останется прежней, во взгляде будет прежняя теплота, и голова ее склонится в привычном жесте доброго сочувствия, словно ничего между вами не произошло, только море вынесло что-то малоинтересное, хотя, возможно, полезное. Ей было свойственно сочувствие, сочувствие океана — обширное, безличное и неосознанное. Тем не менее порою жест, или гримаса, или какое-то слово тонуло в нем без возврата, попав куда-то под толщей этого бесстрастного колыхания; Элла полагала, что там-то и кроется та самая душа соседки, схожая с ее душой; и тогда глаза женщины сужались, губы дрожали и лицо темнело. На мгновение между ними воздвигалась настоящая стена, и Элла думала: ага, вот сейчас она осознает себя.

Элла свыклась со своими морщинами еще до того, как вышла замуж. Теперь веки у нее пожелтели, а волосы исполосовала седина; глаза напоминали морскую гальку, только что омытую волной. Нос у нее был острый, глаза — если можно так сказать о глазах — угловатые и тоже острые, как, впрочем, и подбородок, и шейные позвонки. Между тощими грудями всегда виднелась продолговатая зеленая полоска — след дешевого крестика, который она носила с детства, теперь позеленевшего от пота. Это место несколько раз воспалялось, однажды выскочил волдырь величиной с орех, и пока он не сошел, Элла разглядывала его с религиозным благоговением как отпечаток ее талисмана и, соответственно, знак ее веры; она, словно йог, по часу в день созерцала то место, где крестик натирал кожу и она становилась зеленой, а потом розовой, пока не загрубевала.

Элла сказала соседке правду: она умела видеть звуки, воспринимала их пространственные формы столь же отчетливо, как, скажем, какого-нибудь лося — с рогами, бородой и копытами. Все ее чувства были обострены, но слышать, видеть и ощущать она могла особенно хорошо: дрожь на лице соседки, тень облачка, ворчание вытекающей из бутылки патоки, на которую похожа ее душа, клокотание дыма в трубке и поскрипывание перебирающей бахрому кресла лайковой перчатки, похожее на писк испуганной мыши.

«Все, конец», — проскрипела миссис Мэггис. «Теперь все ее беды позади, — добавила миссис Грэнли. — Если, конечно, у ней какие были». «Упокой, Господи, ее бедную душеньку, — сказала миссис Пэнишем. — Приятная была женщина, такая добрая, хотя вообще-то знакомство у нас было шапочное, она держалась особняком, и, бывало, скажешь ей что-нибудь вежливое, никогда не ответит»…

Тише! Сахарница! Крышка сброшена. И как они туда забрались? Карты не желали открыть Элле дату ее смерти, но голос миссис Мэггис каждый раз звучал старо. Элле пришлось бы прожить очень долго, чтобы услышать наяву такое дребезжание в голосе миссис Мэггис. Она вернулась к креслу с чашкой, куда положила сахар, а вода в чайнике продолжала булькать. Нам просто нужно переехать. Здесь духи слишком беспокойные. Кто, спрашивается, в буфете сбросил крышку с сахарницы? Это духи вырвались. Элла заглянула в чашку и зябко передернула плечами. Рисунок на стене поблек. Пульс замедленный, подумала она. Они вырвались.

Муж не знал о наличии зеленого пятна, когда женился на ней, хотя, вероятно, не мог не заметить ее иссохших век и растресканных губ, а все прочее, при желании, мог дорисовать в воображении; однако он не был пылким любовником — весьма застенчивый, он предпочитал вульгарные сны, где тела неопределенной формы исполняли соответствующий акт по его желанию. Поэтому лишь изредка, усталый (обычно после кегельбана), он просыпался от кошмаров и искал поблизости какое-нибудь тело, достаточно неопределенное, чтобы его можно было изнасиловать, и тогда он наваливался на нее, шаря под ее сорочкой и трясясь всем телом, пока жесткая, сухая Элла молча втыкала в себя его член. Однажды она таким образом забеременела. Вскоре после рождения ребенка у мужа что-то случилось со спиной, и врачи велели ему спать на полу, на досках. Элла восприняла эту рекомендацию с таким энтузиазмом, что подарила мужу, по случаю десятой годовщины свадьбы, очень хорошую, полированную кленовую доску.