Чтение онлайн

Один французский критик зорко подметил, что "Осенней сонатой" Бергман создал "бергмановский фильм". Хорошо сформулировано, но вывод печальный. Для меня. По-моему, так оно и есть — Бергман и в самом деле создал бергмановский фильм. Имей я силы осуществить свои первоначальные намерения, этого бы не произошло.

Я люблю Тарковского и восхищаюсь им, считаю его одним из самых великих. Мое преклонение перед Феллини безгранично. Но мне кажется, что Тарковский начал делать фильмы под Тарковского, и Феллини в последнее время создал один-два феллиниевских фильма. А вот Куросава не создал ни одной картины под Куросаву. Мне никогда не нравился Бунюэль. Рано обнаружив, что придуманные им ухищрения возводятся в особого рода бунюэлевскую гениальность, он стал повторять и варьировать их. Занятие оказалось благодарным. Бунюэль почти всегда делал бунюэлевские фильмы.

Итак, настало время посмотреть на себя в зеркало и спросить: что же происходит, неужели Бергман начал делать бергмановские фильмы? Пожалуй, "Осенняя соната" — печальный тому пример. Но вот чего я никогда не узнаю: каким образом вышло так, что этим примером стала именно "Осенняя соната"? Если долго носить в себе какую-то историю или круг тем, как в случае с "Персоной" или "Шепотами и криками", то потом легко проследить, как картина развивалась и получилась такой, какой получилась. Но почему вдруг возникла "Осенняя соната" именно в данном своем облике, словно греза. Возможно, в этом и кроется ошибка: она должна была остаться грезой. Не фильмом грез, а киногрезой. Два персонажа. Обстановка и все остальное отодвинуто на второй план. Три акта при трех различных освещениях: в вечернем свете, в ночном и в утреннем. Никаких громоздких кулис, два лица и три разных освещения. Пожалуй, такой вот я представлял себе "Осеннюю сонату".

Что-то загадочное скрывается во фразе о том, что дочь рожает мать. Здесь прячется чувство, которое я не смог выявить до конца. Внешне готовая картина производит впечатление наброска, но это глубоко неверно. Я бурю скважину, но — или ломается бур, или я не отваживаюсь бурить достаточно глубоко. Либо у меня нет сил, либо я не понимаю, что надо бурить глубже. И тогда я вытаскиваю бур и говорю, что удовлетворен. Это недвусмысленный симптом творческого истощения, к тому же весьма опасный, ибо не вызывает боли.

Во время запретов на производство фильмов в 1951 году я сделал серию рекламных роликов мыла "Бриз". Они спасли меня от тяжелого экономического краха. Сегодня я по-прежнему смотрю их с определенным энтузиазмом. Они не страдают недостатком честолюбия или отсутствием энергии. Сделаны необычно и с хорошим настроением. А то, что они рекламировали мыло, которое чуть ли не сдирало с тебя кожу, наверное, можно и забыть. Комедии в моем творчестве появились по тем же причинам, что и фильмы "Бриз", — ради денег. Я ничуть этого не стыжусь. Большинство произведений в мире кино создано по этой же самой причине. Но мое отношение к жанру комедии довольно сложное, и корни этих сложностей уходят глубоко в прошлое. Я считался мрачным и легкоранимым ребенком. "У Ингмара нет чувства юмора", — такое мнение господствовало изначально. Зато мой брат уже в молодости отличался умением произносить блестящие, необыкновенно смешные речи на всяких празднествах, был невероятный затейник, саркастичный, острый на язык человек, с годами впадавший во все более черный юмор. Мне тоже хотелось, чтобы люди смеялись моим трюкам, и я предпринял не одну попытку быть забавным.

В Хельсинборге поставил два новогодних ревю и сочинил несколько, как мне казалось, веселых номеров. Но никто даже не улыбнулся, и я долго размышлял: как же другим-то удается рассмешить публику! Для меня это было непостижимо. В городском театре Гетеборга я наблюдал за репетициями классического французского фарса "Бишон" в постановке Торстена Хаммарена. Гениальный постановщик фарсов, он обладал несравненным талантом точно акцентировать ядро смеховых ситуаций. Он заставлял актеров разыгрывать кульминацию комедийной ситуации, начиная издалека, на периферии, с тем, чтобы спустя двенадцать мгновений она взорвалась точно в центре. Классические французские фарсы сами по себе нисколько не остроумны. Они строятся на комичности ситуации. Все рассчитано с математической точностью, и кульминация приходится на ситуацию, которая должна вызвать смех.

В картине "Женщины ждут" я сделал свою первую серьезную попытку. В основе эпизода в лифте с Эвой Дальбек и Гуннаром Бьернстрандом лежал реальный случай. После пережитых супружеских передряг мы с моей второй женой решили вновь наладить семейную жизнь, для чего прибыли в Копенгаген и остановились у хороших друзей, уехавших на дачу. Превосходно пообедав, мы, слегка возбужденные, вернулись домой. Я достаю ключ, вставляю его в замок, и тут он ломается и застревает в замке. Мы вынуждены до утра сидеть на лестнице, пока не соблаговолит проснуться консьержка. Ночь не пропала даром, ибо нам представился неожиданный случай откровенно поговорить. Очевидно, про себя я отметил заложенные в этой ситуации реальные комедийные возможности. Поскольку Эва Дальбек и Гуннар Бьернстранд в то время работали в штате "Свенск Фильминдастри", я, естественно, именно для них и написал роли. Моя встреча с Эвой и Гуннаром в какой-то степени оказалась судьбоносной. Талантливые, творческие актеры, они сразу почувствовали, что, хотя сочиненный мной текст и не представлял собой ничего выдающегося, ситуация сама по себе была благодарная. Меня же страх перед этим первым комедийным экспериментом привел в состояние паралича. С открытой доверительностью и большим тактом они учили меня что делать. Их гармоничная игра в эпизоде с лифтом вылилась потом в полноценную комедию "Урок любви". В одной, почти фарсовой сцене Эва собирается повеситься. В то же самое время Гуннар объясняется ей в любви. Тут рушится потолок, и все происходящее предстает действительно в комическом виде. Когда настало время снимать эту сцену, у меня дрожали ноги и руки. Я сказал Эве и Гуннару, что перечитал текст, он никуда не годится. Написано скучно и плохо, надо что-то менять. Эва и Гуннар хором запротестовали. Они попросили меня выйти из павильона или сходить в город развлечься. "Мы часок поработаем над этой сценой, а когда будем готовы, сыграем ее тебе". На том и порешили. И внезапно я увидел: вот как, оказывается, нужно делать! Лучшего урока я не мог бы и пожелать. В наших отношениях была заложена хорошая основа для доверия, чувства надежности, раскованности и профессионализма. Прочная основа для комедий, не в последнюю очередь — "Улыбки летней ночи". Прихожу на премьеру "Урока любви". Несчастный, неприкаянный, меряю шагами фойе кинотеатра "Реда Кварн". И вдруг из зала раздаются взрывы смеха, один за другим. Не может быть, подумал я. Смеются. Неужто и впрямь смеются чему-то, созданному мной?

"Улыбка летней ночи" возникает в начале 1955 года. Я уже поставил "Дон Жуана" Мольера и "Чайный домик августовской Луны" [72] в Городском театре Мальме, а в марте показал "Роспись по дереву". И отправился в Швейцарию, где остановился в гигантском первоклассном отеле с обязывающим названием "Монте Верита" [73] . Туристский сезон еще не начался. Вскоре я выяснил, что постояльцев в гостинице всего около десяти человек, но отель функционирует, несмотря на идущие вовсю ремонтные работы перед открытием сезона. Горы оказывали на меня гнетущее действие, не в последнюю очередь потому, что солнце внезапно скрывалось за альпийскими вершинами уже в три часа дня. Я ни с кем не общался, подолгу гулял и пытался выработать какой-то распорядок дня.

Поблизости находился перворазрядный санаторий для аристократов-сифилитиков. Они совершали свои ежедневные прогулки одновременно со мной. Зрелище просто неправдоподобное: упрятанная в укромный уголок падаль в разной степени разложения. В сопровождении слуг или санитаров они бродили по этой вибрирующей от весенних соков местности.

Как-то раз, совсем доведенный до отчаяния, я взял напрокат машину и поехал в Милан, где, купив билет в Ла Скала, с галерки посмотрел отвратительную постановку "Сицилийской вечерни" Верди. А, вернувшись после этой вылазки в "Монте Верита", к горам и сумасшедшим, почувствовал, что конец близок.

Я нередко тешился мыслью о самоубийстве, особенно когда был помоложе, когда меня одолевали демоны. Теперь я счел, что момент настал. Я сяду в автомобиль и, убрав тормоза, разгоню машину на ведущем к отелю серпантине. Все будет выглядеть как несчастный случай. Никому не придется горевать. И тут приходит телеграмма из Стокгольма с просьбой позвонить Дюмлингу в "Свенск Фильминдастри". Еще раньше из Асконы я отправил оптимистическое письмо, в котором рассказал, что тружусь над "Улыбкой летней ночи". В картине будут большие роли для Эвы Дальбек и для Гуннара Бьернстранда. Фильм рассчитан на широкого зрителя. Сценарий, по всей видимости, закончу в апреле. Съемки наверняка можно начать к Иванову дню. Дюмлинг, когда я дозвонился до него, попросил меня вернуться домой, но не для продолжения "Улыбки летней ночи", а чтобы поработать вместе с Альфом Шебергом. Сценарий назывался "Последняя пара, выходи". Он давно лежал в "СФ" в виде синопсиса. Мне заплатят дополнительно, сверх рабского контракта. Дело не терпит отлагательств.

С облегчением отложив планы самоубийства, я отправился домой. Мы с Шебергом быстро нацарапали рабочий сценарий "Последней пары". Позднее он собственноручно его переработал. Мне было абсолютно плевать на этот фильм. Но если "СФ" и Шеберг желают его снимать, я не стану отказываться от денег. С этими шальными деньгами в кармане я укатил в Даларна, в туристическую гостиницу "Сильянсборг", где обычно снимал небольшой двухкомнатный номер на верхнем этаже с видом на Сильян и горы. Багаж мой состоял из желтой бумаги, на которой я писал сценарий, двух джемперов, темного костюма и галстука. Здесь было принято переодеваться к обеду. Я чувствовал себя как человек, наконец-то возвратившийся в родной дом, нежданно-негаданно обретший забытую надежность существования. Работа над "Улыбкой летней ночи" среди сифилитиков совсем застопорилась. Правда, я вычертил схему персонажей и их взаимоотношений. Составил уравнение и знал его решение. Но потом увяз. В гостинице жили не только Свен Стольпе [74] со своей любезной женой Карин, но и молодая девушка, страдавшая от последствий тяжелого отравления пенициллином и возникших в связи с этим аллергических осложнений. Две одинокие души нашли друг друга. После обеда мы катались на машине по местам моего детства — вокруг Сильян и вдоль реки — и наслаждались приходом весны. Внезапно процесс писания превратился в веселую забаву.

Вернувшись в середине марта в Стокгольм, я, как и обещал, привез законченный сценарий. Его немедленно приняли к производству. В те годы времени на подготовку отводилось всего ничего, но картина уже на стадии планирования предусматривала большие расходы. Этот костюмный по замыслу фильм требовал более длительного, чем обычно, съемочного периода. С выездами на натуру в разные места съемки заняли около пятидесяти дней.

"Улыбка летней ночи" развивает темы "Урока любви". Фильм обыгрывает ужасающее осознание того факта, что можно любить друг друга, не будучи в состоянии жить вместе. Здесь присутствуют и ностальгия, и отношения отца и дочери из моей собственной жизни, и великая растерянность, и грусть. Мы приступили к съемкам сразу после Иванова дня. Уже с первых часов дал о себе знать мой старый желудочный демон. Я маялся весь съемочный период и находился, судя по всему, в кошмарном настроении. Очевидно, это не смущало актеров, которых я всегда стараюсь оберегать от своей несдержанности. Но те, кто помнит, утверждают, что я, как коршун, набрасывался на продюсеров, персонал лаборатории, звукооператоров и, не в последнюю очередь, на администрацию. Помощник режиссера Леннарт Ульссон составил объемистый, правда, не опубликованный, дневник съемок. Он описывает каждую сцену, приводя вычерченные мизансцены и режиссерские указания. Труд этот амбициозен и скучен, как "Анабазис" Ксенофонта. Но вдруг среди технических деталей, заполняющих страницу за страницей, написано: "Все очень устали. Катинка разражается слезами, стоит лишь ей услышать: "заткнись".