Чтение онлайн

Съемки, тем не менее, неумолимо продвигались вперед, нам повезло с погодой, актерам нравилось то, что им приходилось делать, и фильм, несмотря на мое злое, раздраженное и болезненное состояние, получился удачным. В последний съемочный день я весил 57 кг. Все кругом, включая меня самого, были уверены, что у меня рак. Я лег в больницу, где мне провели тщательнейшее обследование. Выяснилось, что я здоров как бык. Комедийную линию продолжает "Око дьявола". Фирма купила затхлую датскую комедию под названием "Дон Жуан возвращается". Мы с Дюмлингом заключили постыдное соглашение. Я хотел ставить "Девичий источник", к которому он испытывал отвращение. Он хотел, чтобы я взялся за "Око дьявола", к которому испытывал отвращение я. И оба остались весьма довольны нашим соглашением, полагая, что надули друг друга. На самом же деле я надул лишь самого себя. "Не говоря уж обо всех этих женщинах" делалась с единственной целью — дать "СФ" заработать. То, что картина вылилась в сплошное манерничанье с начала до конца, — другая история.

В "Латерне Магике" я подчеркиваю: "Порой требуется гораздо больше мужества, чтобы нажать на тормоза, чем запустить ракету. Мне такого мужества не хватило, и я слишком поздно понял, какого рода фильмы должен был бы сделать".

Впервые я слушал "Волшебную флейту" в Стокгольмской опере в двенадцать лет. Это был затянутый, громоздкий спектакль. Занавес поднимался, разыгрывалась короткая сцена, занавес опять шел вниз. В оркестровой яме наяривал оркестр. За занавесом что-то передвигали, стучали молотками, строили. После бесконечной паузы занавес снова поднимался, и разыгрывалась еще одна короткая сцена.

Моцарт писал "Волшебную флейту" для театра с подвижными задником и боковыми кулисами, которые обеспечивали мгновенную смену декораций. Опера располагала нужным машинным оборудованием, но оно бездействовало. Да и сценографическая революция 20-х годов оказала-таки свое вредное влияние. Декорации — а им полагалось быть, разумеется, объемными — возводили на века, зимой тщательно укрывая от холодов, и передвигать эти тяжеленные конструкции была задача не из легких.

Я начал посещать Оперу осенью 1928 года. Боковые места на третьем ярусе стоили относительно недорого. Даже немного дешевле, чем в кино: 65 эре в опере, 75 эре в кино. Я стал завзятым посетителем Оперы. В то время у меня уже был кукольный театр. Там я ставил в основном то, что мог почерпнуть из театральных сборников детской библиотеки "Сага". Театром занимались четыре человека, все приблизительно одного возраста: мы с сестрой — постоянные сотрудники, мой ближайший приятель и ее ближайшая подруга — активные помощники. Это был большой театр с обширным репертуаром. Мы все делали сами: кукол, кукольные костюмы, декорации и освещение. У нас имелся поворотный круг, подъемноопускная площадка и горизонт. Мы становились все более изощренными в выборе программ. Я начал искать пьесу с изысканным освещением и частой сменой декораций. Вполне естественно, что разыгравшаяся фантазия директора театра не могла пройти мимо "Волшебной флейты". Однажды вечером дирекция, посмотрев "Волшебную флейту", решила поставить это произведение. К сожалению, наш замысел осуществить не удалось, поскольку более или менее полный комплект граммофонной записи оперы оказался нам не по карману. "Волшебная флейта" сопровождала меня всю жизнь. В 1939 году меня приняли в Оперу на должность ассистента режиссера. В 1940 году была возобновлена старая, тяжеловесная постановка "Волшебной флейты". Я в качестве ассистента режиссера находился в осветительской, слева от сцены, в первом проходе между кулисами. Там обитал пожилой господин, по прозвищу Пожарных Дел Мастер, с сыном. Вид у них был такой, словно они родились и выросли в этой узкой комнатушке среди многочисленных рычагов. Моя задача заключалась в том, чтобы в соответствии с Партитурой давать сигнал на смену световых моментов.

Потом я попал в Городской театр Мальме. На большой сцене каждый сезон ставили не меньше двух опер, и я ревностно ратовал за постановку "Волшебной флейты", которую хотел осуществить сам. Пожалуй, так бы оно и вышло, если бы театр не заключил годовой контракт с немецким оперным режиссером старого толка. Ему было около шестидесяти, и за свою долгую театральную жизнь он поставил почти весь мировой оперный репертуар. Естественно, "Волшебную флейту" отдали ему. Он сотворил монументальное чудовище с тяжелыми, гнетущими декорациями. Я пережил двойное разочарование.

Существует и другая ниточка, потянув за которую можно доискаться причин, объясняющих мою любовь к "Волшебной флейте". Мальчиком я обожал бродяжничать. Как-то октябрьским днем я отправился в Дроттнингхольм и в Дроттнингхольмский театр. Почему-то вход на сцену был не заперт. Я вошел и впервые увидел этот недавно реставрированный барочный театр. Помню очень отчетливо то завораживающее впечатление, какое он на меня произвел: полусумрак, тишина, сценическое пространство. Для меня сценическое воплощение "Волшебной флейты" было всегда неразрывно связано со старинным театральным зданием, этаким деревянным ящиком с замечательной акустикой, слегка наклонной сценой, задником и боковыми кулисами. Благодарная магия театра иллюзий. Никакой реальности, все только игра. В тот самый момент, когда поднимается занавес, сцена и зрительный зал заключают соглашение: сейчас мы будем сочинять вместе! Поэтому совершенно очевидно, что драматическое действие "Волшебной флейты" должно разыгрываться в барочном театре с эффектами барочного театра и его несравненной машинерией.

Семя было брошено в землю в конце 60-х. Оркестр Радио вот уже несколько лет давал открытые концерты в Цирке в Юргордене. Для музыкантов помещение, вполне вероятно, и неудобное, зато для музыки великолепное, с прекрасной акустикой под куполом. Как-то вечером я встретил там тогдашнего руководителя музыкальной редакции Радио Магнуса Энхернинга. В антракте мы разговорились, и я заметил, что помещение словно создано для "Царя Эдипа" Стравинского. "Сделаем", — сказал он.

У меня за плечами была постановка "Похождения повесы" Стравинского. Да еще в Городском театре Мальме я поставил "Вермландцев" (народная оперетта Ф.А. Дальгрена (1816–1895) и "Веселую вдову" — вот и весь мой опыт работы в области музыкальной драматургии. Энхернинг поинтересовался, нет ли у меня других оперных идей, и тут я услышал свой ответ: "Хочу сделать "Волшебную флейту". Хочу поставить "Волшебную флейту" для телевидения". "Сделаем и это тоже", — сказал Энхернинг, и начался обстоятельный процесс принятия решения. По расчетам телевидения, выходило, что производство "Волшебной флейты" обойдется в головокружительную сумму — полмиллиона шведских крон. Кроме того, средства массовой информации, после 1968 года отличавшиеся воинственностью и антиэлитарностью, развернули широкую дискуссию по поводу элитарной культуры вообще и оперного искусства в частности. Поэтому возможность получить согласие на дорогостоящую оперную постановку в таких условиях представлялась весьма сомнительной.

Без упрямого энтузиазма Магнуса Энхернинга "Волшебная флейта" не увидела бы света. Он был неутомим и, будучи ветераном в этом учреждении, знал все ходы и выходы, чтобы провести нужное решение. Прежде всего, нам требовался дирижер. Я спросил Ханса Шмидта-Иссерштедта, своего старого друга. С неподражаемой интонацией он ответил: "Nein, Ingmar, nicht das alles noch mal!" ("Нет, Ингмар, только не это!" (нем.). Его слова очень точно отражали одну из проблем, связанных с "Волшебной флейтой": в музыкальном отношении она чрезвычайно трудна. Несмотря на это, дирижер редко когда получает радость от своих усилий. Поэтому я обратился к Эрику Эриксону, которым восхищался и которого уважал как хорового дирижера и дирижера ораторий. Он ответил решительным отказом. Но я не сдался. Эриксон обладал всем, что мне было нужно: теплой музыкальностью, любовью к людям и — самое главное — чуткостью к естественному звучанию голоса, развившейся в нем на протяжении его несравненной карьеры хорового дирижера. В конце концов, он уступил.

Поскольку мы собирались исполнять "Волшебную флейту" не на сцене, а перед микрофоном и камерой, нас не заботила сила голосов певцов. Мы искали теплые, чувственные, интимные голоса. Я выдвинул и еще одно непременное условие: молодость исполнителей, близко и естественно воспринимающих головокружительные перепады от радости к боли, от сентиментальности к старости. Тамино — обязательно красивый юноша. Памина — прелестная девушка. Уж не говоря о Папагено и Папагене. Я твердо решил, что три дамы обязательно должны быть красивыми, веселыми и виртуозными. Очаровательными, опасными, с неподдельным комедийным норовом, но и с теплой чувственностью. Три мальчика — настоящими маленькими озорниками, и так далее. Прошло немало времени, прежде чем нам, наконец, удалось собрать наш весьма скандинавский ансамбль. Певцы и музыканты встретились на первой репетиции. Я объяснил, чего хочу добиться: интимности, человеческой интонации, чувственности, тепла, близости. Артисты откликнулись с энтузиазмом. Основная задача состояла в том, чтобы как можно глубже проникнуться переживаниями персонажей сказки.

Волшебство и сценические чудеса происходят словно бы мимоходом: внезапно — дворцовый двор, вдруг идет снег, вдруг — стена тюрьмы, вдруг наступает весна. Когда мы начали снимать, я заметил, что ребенок оказался доношенным. Никогда еще постановка спектакля не шла так легко, без всяких препятствий. Решения выстраивались в нетерпеливую очередь, приходили сами собой. Не было и речи об искусственно вызванных родах или натужной идее, возникшей ради того, чтобы продемонстрировать, какой я умелый режиссер. Созидательное время, и днем и ночью черпавшее вдохновение в музыке Моцарта. Во вступлении к трем испытаниям Тамино и Памины скрывается одна из центральных сцен драмы. На ее непреложное значение обратила мое внимание Андреа Фоглер-Корелли, учительница музыки Кэби Ларетеи. В "Латерне Магике" я пишу: Даниэль Себастьян родился с помощью кесарева сечения 7 сентября 1962 года. Кэби и Андреа Фоглер неутомимо работали до последнего часа. Вечером, когда Кэби заснула после семи месяцев мучений, Андреа достала с полки партитуру "Волшебной флейты". Я рассказал ей о своей мечте поставить оперу, и она раскрыла ноты на хорале жрецов с факелами, отметив то удивительное обстоятельство, что католик Моцарт выбрал хорал в духе Баха для раскрытия своей мысли и мысли Шиканедера. Показав на ноты, она сказала: "Это, наверное, и есть киль корабля. Управлять "Волшебной флейтой" очень трудно. А без киля и вовсе невозможно. Баховский хорал — киль".

Картина монтировалась на Форе. Когда рабочая копия была готова и полностью озвучена, мы организовали премьерный показ в моей тогдашней студии, пригласив на него сотрудников, соседей, детей и внуков. Стоял поздний августовский вечер, волшебный лунный свет заливал море. Выпив шампанского, мы зажгли цветные фонарики и устроили небольшой фейерверк.

У "Фанни и Александр" два крестных отца. Один из них — Гофман. В конце 70-х годов в мюнхенской Опере предполагалось поставить "Сказки Гофмана". Я начал фантазировать, представляя себе настоящего Гофмана, больного, чуть ли не умирающего, в винном погребке Лютера. И записал тогда: "Постоянное присутствие смерти. Баркарола, смертная услада. Эпизод в Венеции воняет гнилью, грубой похотью и тяжелыми духами. В сцене с Антонией мать страшна, как фурия. Комната населена бесплотными тенями, танцующими с разинутой пастью. Зеркало в зеркальной арии маленькое и сверкает, как смертоносный клинок".

У Гофмана есть новелла, в которой рассказывается о необыкновенной волшебной комнате. Именно такую волшебную комнату и предстояло воплотить на сцене. В ней и должна была под звуки сидящего на заднем плане оркестра разыгрываться драма.

В моей памяти раз за разом всплывала одна и та же иллюстрация — к "Щелкунчику" Гофмана. На ней изображены двое детей, которые в сочельник, присев на корточки, ждут в темноте, когда зажжется елка и распахнутся двери залы. Это исходная точка сцены рождественского праздника, начальных кадров "Фанни и Александр".