Чтение онлайн

Но голодный не уверен в этом. Он считает, что врать весьма рискованно. Сделаешь брак на фабрике - заместят, пришьют тебе саботаж и пристукнут. Нет, лучше действовать иначе. На каждой фабрике есть бухгалтерия, работать там даже лучше, чем в цехе. Почему не сказать правду: я, мол, бухгалтер... и не приврать к тому же, что у меня есть опыт работы на швейном производстве.

– Неужто все польские евреи - портные?
– удиввляется голландец Дерек, забежав на минуту погреться в конторе.

– Что ты меня спрашиваешь? Я ариец, колбасник из Вены, - сердито ворчит писарь.

Вслед за Дереком по ступенькам спускается взволнованный санитар Пепи.

– Знаете, кого я встретил?
– кричит он еще в дверях.
– Парня, который знал моего отца. А вы не верили, что у моего папаши до сих пор три кинематографа в Судетах - один в Уста, другой в Дечине и третий в Либерце. Так вот, этот парень, кинорежиссер из Праги, лично знал моего папашу. Точно мне его описал: такой, говорит, приятный господин с седыми усами.

– Дурачок, Пепи!
– хихикает писарь.
– Мы работаем как проклятые, а он ходит интервьюировать кинорежиссеров.

– И выторговывать обувь, - замечает Фредо, кинув взгляд на ботинки в руках санитара.
– Сколько порций похлебки ты за них дал?

– Пускай приведет сюда того типа, - просит Гастон.
– У нас тут еще не бывало кинорежиссера.

– Не дурите, - ворчит писарь.

– Да!
– восторженно восклицает Пепи.
– Вот возьму и приведу, спросите-ка у него о моем папаше. Он даже вспомнил название нашего кино в Уста, честное слово!

И Пепи исчезает за дверью.

В лагере есть не только "волки" и "шакалы", но и "гиены" - охотники до живого мяса. Карльхен первым отправляется на рекогносцировку - нет ли среди новичков смазливого мальчика. Он, правда, уже выяснил путем расспросов, что в Освенциме всех узников моложе восемнадцати лет отправили в газовые камеры. Но Карльхен надеется, что какому-нибудь отцу удалось протащить малолетнего сына через "селекцию"{4}. Опытный хефтлинк, Карльхен знает, какой спрос будет на таких мальчиков, как только "волки" нажрутся досыта. Эй, ты!
– наклоняется он над фигуркой, притулившейся на земле, довольно далеко от конторы.
– Сколько тебе лет?

Спрошенный слегка выпрямляется и, испуганно замигав, отвечает:

– Двадцать, сударь.

Карльхен смеется.
– Меня ты не бойся, дурачок. Тебе же не больше пятнадцати.
– Двадцать, - упорствует юноша, и в голосе его слезы.
– А вот это мой старший брат, он больной, сударь.

Карльхен бросает беглый взгляд на лежащего человека, лица которого не видно.

– Как тебя зовут?
– спрашивает он юношу.

– Берл Качка из Лодзи, сударь.

– Берл?
– смеется Карльхен.
– Это похоже на перл, а?

Юноша сперва не понимает, что сказал по-немецки капо, потом тоже улыбается...

– Нет, сударь, не перл. Берл значит медведь, медвежонок.

– Claner Bar, ah da schau her нем.)>, - еще громче хохочет Карльхен, пристально глядя в большие глаза юноши, потом заставляет его подняться и ведет к своему бараку.
– А все-таки сдается мне, что я нашел перл. "Неужто мне вправду разрешили уйти с апельплаца?
– удивляется Зденек и, прихрамывая, спешит за нетерпеливым санитаром в контору.
– Боже мой, хоть бы дали поесть чего-нибудь горячего".

Пепи вталкивает его в дверь, слабые ноги Зденека спотыкаются на ступеньках, и он чуть не падает на пол. Яркий свет слепит Зденеку глаза. В клубах табачного дыма перед ним неожиданно возникают любопытные лица сидящих полукругом людей.

– Шапку долой, когда стоишь перед главным писарем, - рявкает кто-то.

Рука Зденека послушно тянется к грязной, наголо остриженной голове и снимает шапку.

– Спросите-ка его, спросите!
– восклицает санитар.

– Что вы тут подняли галдеж?!
– хрипит писарь и угрожающе поднимает голову.
– Вот выгоню всех отсюда!

Гастон встает и делает успокоительный жест. Покрасневшие глазки писаря следят за ним из-под стальных очков, Эрих молчит. Этот долговязый француз, на котором даже неподогнанная арестантская куртка сидит как-то элегантно, умная голова и пользуется уважением. Гастон один из немногих в лагере, кого писарь несколько опасается.

– Говорят, что вы кинорежиссер?
– по-французски спрашивает Гастон и, обойдя стол, останавливается перед новичком, который ниже его на полголовы.

Зденек плохо видит окружающих. Какие-то смеющиеся светлые пятна вместо лиц...
– Да... я работал на киностудии, - отвечает он запинаясь.
– Это верно... но я еще молод...
– Он уже не мог лгать так смело, как соврал санитару. Надежда на горячую еду улетучивалась.
– В больших картинах я был только ассистентом... И сам сделал несколько короткометражек.

Санитар не понимает по-французски и, слыша, как бегло говорит Зденек, решает, что новичок подтверждает его, Пепи, слова.

– Вот видите, - торжествует он.
– Он знает моего папашу...

Гастон легким движением руки отстранил санитара и спросил так непринужденно, словно разговор шел где-то в кафе: - Демонстрировались ваши фильмы и во Франции, мсье?

Зденек не успел ответить - вмешался писарь. Озлившись, что он не понимает разговора и что ему мешают работать, он накинулся на Пепи:

– Нечего водить сюда своих дохлых мусульман! Для этого у тебя завтра будет лазарет. Вон отсюда, вы оба!

Гастон с вежливым сожалением пожал плечами и вернулся на свое место. Зденек беспомощно и боязливо оглядывается. Только теперь он разглядел большой необструганный стол и деревянный ящик с карточками. Но вдруг в глазах у него опять помутнело, колени ослабли. Он был рад, когда санитар взял его за рукав л потянул к двери.

– Не бойся, - упрямо твердил Пепи, - скажи им, что ты знал моего папашу.

"Для этого он меня и привел, - сообразил Зденек и послушно закивал, как петрушка.
– Ну, конечно, знал!"

И вот он уже снова не в светлой конторе, а на апельплаце, и ночь над ним еще холоднее и чернее, чем прежде.

2.

Зденек так смертельно устал и изголодался, что даже не мог съесть три холодные картофелины, которые сунул ему санитар. Вместе с другими заключенными он присел на корточки на сыром шлаке; Зденеку казалось, что он уже не живет, что он погрузился в какую-то полубессознательную дремоту, которая заменяла сон узникам Освенцима.