Чтение онлайн

Газет в ящике почему-то не было. Лежала только узкая бумажная полоска.

Свет в подъезде не горел, темно. Я вышел из подъезда прочесть. Там было напечатано очень четко: "Нет, Андрюша, все будет хорошо".

Я держал в руках бумажку, перечитал еще раз об Андрюше, кому будет хорошо. Ящики перепутали.

Мимо прошел в подъезд высокого роста человек в измаранном халате, на ходу натягивая брезентовые рукавицы. На голове у него была иностранная зеленого ядовитого цвета шапочка с длинным козырьком. Он кивнул мне слегка, я ответил.

Только это был, понятно, не Андрюша, мне неизвестный, а наш уборщик мусоропровода. Единственный, кого запомнил четко из тех, кто вступает молча в лифт и - "вам на какой?" - потом исчезает так же молча в нашей башне. Это ж не маленький домик, где жил я когда-то.

Я все вертел в руках "Андрюшу", не понимая, и заподозрил вдруг нечто в конце концов. Вошел в подъезд, поехал на восьмой.

– Кто?..
– мне ответил наконец на звонки сонный-сонный голос.

– Я. Андрюша, - сказал я бодрым молодым баритоном.
– Открой, Танечка.

– Какой Андрюша? Не сюда! Отваливай!
– и зашлепали от двери ее длинные, босые, дивные ее ножки.

Ну, что ж, надо было начинать активно - только опять-таки не спеша!
– кое-что предпринимать.

В нашем дворе укромный был закуток в высоких кустах, и еще прикрывали это место деревья. Здесь я встал и закрыл глаза, тренируясь.

Пальцем правой руки было необходимо ни за что не дотронуться до носа. То же самое с указательным пальцем левой руки. Почему-то это было не просто, пальцы сами собой тянулись к носу.

Кроме того, вытянув обе руки, надо было растопырить дрожащие - но только обязательно дрожащие!
– все свои десять пальцев. За восемнадцать лет после института и военной кафедры от любых лейтенантских сборов я - или на бюллетене у невропатолога, или в командировке дальней, естественно.

Когда я приоткрыл глаза, две бабули, одна простоволосая, другая в берете, замершие перед моими кустами, сразу дернулись в стороны, отворачиваясь, словно никогда они не подглядывали!.. Почему я не потренировался дома, самому непонятно.

Я шел по проспекту, сдерживая шаг. Солнце так светило, и все было ярко. Шли люди, одетые ярко, и пестрые-пестрые витринки палаток, и блестели зеркальные стекла нового банка. А мне очень хотелось бежать. Скорей. Я сдерживал шаг, даже на секунду прижмурил глаза. И наткнулся.

Перегораживая тротуар наискосок, как змея, тянулась толпа. Они стояли в затылок друг другу, но как-то не везде, растрепанно. И еще: толпа была серая, разве что с прокладками цветными, то куртка была оранжевая или шаровары китайские с лампасами. Вся змея дергалась, переступая, влево, только очень медленно.

Вообще-то у каждого, ну пусть не у самых молодых, сохранилось, не важно сколько лет прошло: коли дают, стань в затылок. Но я ведь не мог, я очень спешил, надо было обойти. А прямо передо мной был большой затылок крепкого старика. Он стоял к толпе лицом, ко мне затылком. Руководил или следил?.. Соблюдал порядок?

Прямые седоватые волосы его были как подрублены топором. Явно, дочка или, скорее, внучка ровняли сзади садовыми, что ли, ножницами, и это было похоже на короткую стрижку ударниц с фотографий тридцатых годов.

Я шарахнулся от него левее, чуть не сбив очень радостных пацанов, они шныряли, меняя что-то в толпе. Что - я не понял.

– Ух ты да ух ты!
– навстречу мне вдоль толпы, ликуя, плясала бабка, хлопая в ладоши и притопывая, и даже пыталась кружиться, кружиться.

– Ну, чокнутая.
– Я попятился.

– Нет, - ответил мне сзади голос.
– Если верблюда качает буря, козла ищи уже в воздухе.

– Что?..
– я обернулся.

Какой-то человек с рыжеватенькими щетинками-усами мне улыбался.

– Это пословица, - кивнул он.
– Только казахская.

Может быть, оттого, что нацелился я в поликлинику и так боялся растренироваться, соображал я туго. Как будто всерьез я нервный.

А толпа передо мной уже разбредалась с досадой, и танцорка прекратила, остановилась и плюнула.

– Народу много, - объяснил мне рыжеусый, - не хватило. Сигареты двадцать коп, водка три шестьдесят две.

– А-а-а, - понял я наконец, - пробуете, да?! На старые деньги, значит! И вы спон-сор-р.

– Нет, - ответил он.
– Подкуйко.

– Это что "подкуйко"?

– Фамилия такая моя. Подкуйко. А вас?..

– Василь Васильевич, - сказал я не очень приветливо, не называя на всякий случай своей фамилии.

– А я Федор Викторович, - улыбнулся он, и рыжеватые его усики шевельнулись.
– Подкуйко.

Потом заявил, что сам нездешний, из Кустаная, что идет как раз в мою сторону, и, ни на шаг не отставая, рыжеусый почему-то пошел со мной.

Я шел быстрей, чтобы оторваться, а он не отставал. Зачем пристроился ко мне, было непонятно. Я поглядывал искоса на него. Он был пониже ростом, но коренастый, плечи такие широкие, темный пиджак, и кепка надвинута на лоб. Сколько ему лет, тоже было непонятно.

– Что, безработный?
– спросил вдруг на ходу Подкуйко.

– Я? Допустим...

– Тогда свернем сюда, - сказал Подкуйко, - незачем никуда бежать. Вот и скамеечка, присядьте.

Сквер был маленький, деревья редкие, пыльная трава и пустая скамейка.

– Вы понравились мне, - сказал Подкуйко, ладонью тяжело надавливая на мое плечо, чтобы я сел. Я сел.
– Не козел явно. А мы таких именно и приглашаем пожить.

– Куда?..
– Я напрягся.

– Да это недалеко отсюда, - успокоил меня Подкуйко, - девяносто три километра. Поля там, речка рядом, лес. Хорошо жить.

– А зачем?..
– Я глядел в него насквозь, подозрительно.

– Экспедиция, поиск разума земли, - усмехнулся Подкуйко.
– Я шучу.

– Глупо, - резко объяснил я и встал.

– Глупо, - согласился охотно Подкуйко, задержав меня за руку.
– Но самый непобедимый-то человек - это усвой, - кто не боится быть глупым. Сядь.

Лицо у него было точно азиатское, усики, и скулы как каменные, узенькие глаза под кепочным козырьком.

– Ну ты и грозный какой, ну я прямо испугался, - сказал я независимо, раз он на "ты", и я на "ты".
– Даже усы у тебя грозные...
– И спохватился: - Извини.