Чтение онлайн

– Тоже глупость, - кивнул Подкуйко.
– Но принципиально! А ты садись. Са-дись.
– И я сел опять.
– Пацанва - помнишь?
– дразнилась когда-то: папа рыжий, мама рыжий, рыжий и я сам? Вся семья моя покрыта рыжим волосам? Помнишь ты? А я-то, каких цветов мама с папой, - ни сном ни духом! Я сирота.

– Да я тоже, знаешь, - сказал я примирительно, - уже сирота. Да. Уже сирота.

И тут мысль шальная мелькнула.

– Куда ты предлагаешь уехать?
– спросил я.
– На сколько?

– А сам увидишь, - кивнул он загадочно.
– В помощь страдающим.
– И не то улыбнулся, не то усмехнулся.

"Темнит, темнит. Ну да ладно. Ох и рискованно...
– опять я подумал.
– А что не рискованно для меня?.. А?"

Я смотрел на него, соображал.

– А могу я, к примеру, ну... как бы с дочкой?
– спросил я.

– Это конечно, - подтвердил он.
– К нам можешь и с дочкой. Маленькой, большой, какая есть.

Когда я распростился с ним, обговорив, когда тут встретимся завтра, я направился медленно к дому. По дороге у первого лотка с фруктами задержался, выбрал и купил килограмм апельсинов.

Я шел домой, прижимая к животу целлофан с апельсинами и тощую брошюрку ксерокопийную, которую всучил мне - "это обязательно!" - Подкуйко: "Лао-цзы. Изречения, избранные Львом Николаевичем Толстым".

Лифт не работал; наверное, опять чинили. Я шел, шел и шел вверх по лестнице. Ее площадка. Но почему-то дверь в квартиру была не прихлопнута. Я взялся за ручку, толкнул осторожно, вошел в коридорчик. В кухне на полу, прислоненная спиной к холодильнику, как кукла, - Таня, лицо у нее было мертвое.

И прыгнули, покатились вперед апельсины из целлофана, я кинулся, я нагнулся к ней, потом к окну, распахнул. Запах! Потом нос, рот зажав ладонью, рванул к плите. Закрыл газ, опять к Тане, ее голова, неживая, качалась вперед, назад, я тряс ее за плечи. Зачем?! Почему я сразу не позвонил в "Скорую", почему не позвал?..

Это почти как во сне. То в одном ты, то вообще совсем уже в другом месте, и перед тобою все другое... Кухня, комната. Что я делал?.. Таня... Водой в лицо - из чего, не знаю. Еще, еще. Может, ее рвало до этого. Как растирал, зачем тащил...

Наконец я понял, что чищу апельсин. Но к чему... Я стал разлипать его на дольки. Пальцы у меня уже были липкими, желтыми.

– Съешь, - сказал я.
– А?..

Она не отвечала, полулежала неподвижно в кресле, куда втащил, в комнате.

– Слушай, - позвал я, - съешь, а...

– Что...
– показалось, расслышал это.
– Я... Не нужно жить.

– Ну неужто ты, - я нагнулся, - разве ты полюбила его?

– Его?..
– Она пошевельнулась.
– Нет, не знаю. Девочка. Маленькая, черненькая. Девочка...

– Черненькая? У голландца?!

– Он темноволосый. И у ней волосики видны уже. Черные.

– Послушай, - сказал я, - у тебя ж будут еще дети, дура ты молодая! Зачем?.. Дура ты!

Она как сглотнула непонятно что, и тогда я опять ей протянул апельсин.

– Не знаю, я, нет, не знаю...
– Попыталась сесть прямей, отвела в сторону мою руку.
– Я назад хотела. Может, забрать, украсть ее...

– Украсть?! Дурость!
– Я постучал пальцем себя по лбу.
– Ду-рость! Это как же ты себе представляла?

– Не знаю я ничего.
– И замотала головой.
– Хотела... Или, думала, у нас кого-нибудь. С коляской.

Я положил разъятый апельсин свой на журнальный столик и, пододвинув стул, сел напротив нее.

– Татьяна, - сказал я, - вот ты послушай. Только внимательно слушай меня.
– Она действительно годилась мне в дочки. "Малявка". Но... и не только в дочки. Я спас ее и имел, что ли, право!.. Право?

Не буду пересказывать, что говорил. Вообще-то, только то, что узнал от Подкуйки о сообществе, где жить хорошо на 93-м километре. И даже хотел ей прочесть изречения, избранные Львом Николаевичем Толстым. Но брошюрка валялась где-то в кухне на полу, и я не прочел. Однако вспомнил главное - Дом ангела, так называл его Подкуйко, где у них были маленькие дети. Ангелы...

И мне стало вдруг тошно. От самого себя. Но ей же вправду некуда было податься. Как, впрочем, и мне. Хотя, конечно, по-другому, "господин офицер"...

Я циник, да?.. "Рожа"? А ты прими меня каков я есть! И положил ладонь ей на колено да еще похлопал там, где прорезь в джинсах.

– Договорились?
– Она кивнула.
– Значит, утром едем. Татьяна, едем!

Из-под намокших ее, размазанных ресниц на меня глянули синие и тоже, мне показалось, крашеные глаза. Жалобные?.. Какие-то непонятные. Вроде изучающие. А вроде бы и влекущие. Странный у "малявки" взгляд.

– Ну пока.
– Я похлопал опять ее по колену.
– Танюша, все будет хорошо!

Дома я достал рюкзак с полатей, раскрыл и вытрусил его на балконе, выветривая нафталин. Зачем в него нафталин (это Ксения), неизвестно. А рюкзак хорош, объемистый, оранжевого веселого цвета. Я складывал рубашки и подумал, решил плавки брать, потому что река, а места не занимают.

Завязал шнур, застегнул клапан, начал уминать, надавливая ладонями. И еще постучал кулаком изо всех сил, разравнивая. Затем, прикидывая, надел - терпимо, стал перед зеркалом. Как?..

Походный был вид. Ну что пузо... Ведь это ж я был тем мальчиком - и сколько нас было!
– высокие, сильные, красивые, вдруг выросли мы в семидесятые, в самом конце...

Я увидел в зеркале, как отворилась дверь и Ксения вошла, у нее перерыв на обед, приходит всегда, ей до работы восемь минут, даже если не спеша.

Я смотрел на нее, не оборачиваясь, сжимая в кулаках лямки рюкзака.

Ксения стояла в дверях, смотрела молча.

"Откуда это?
– вдруг я подумал.
– Везде и всегда - обязательно женщина для мужчины зеркало!.. То увеличит она, а то принизит унизительно. Ну как человеку жить, когда не хочет она, не дает расти в собственных глазах?!"

Я обернулся и объяснил ей твердо, куда и как, а почему - понятно, уезжаю завтра на определенное время. Обо всем, конечно, еще буду сообщать.

Потом достал брошюру из кармана для подтверждения и прочел:

– "Добрый побеждает, и только. Побеждает и не гордится. Побеждает и не возвеличивается".
– И посмотрел на нее со значением: - Лао-цзы.

Когда я подошел к скамейке, время не подоспело, но Подкуйко уже сидел откинувшись, жмурился, подставив под солнце лицо, с удовольствием шевеля усиками. Утро было ясное, дождя не обещали.