Чтение онлайн

Так мы проводили ночи, сидя на прохладном воздухе в сгущающейся тьме вокруг гигантской подковы, окружающей поле для игры в крикет. Мы пели, слушали бесконечные рассказы или просто мечтали. Песни, которые мы пели, не были нашими собственными. Америка еще не подарила нам песню, которую мы могли бы считать своей. Поэтому мы заимствовали все, что нам нравилось, у всех, у кого могли. У австралийцев мы взяли «Матильду, танцующую вальс» и «Благослови их всех», у англичан, которых мы никогда не видели, — «У меня есть шесть пейсов».

Но вскоре такой жизни пришел конец. День, когда мы перебрались в лагерь в Дапденонге, стал концом сравнительно легкой жизни.

Снова полная боевая выкладка. Каски, лязгающие о ружейные стволы, узкие лямки, врезающиеся в плечи, в едва наросшую на костях плоть. Орущие сержанты, не скрывающие удовольствия от происходящего. Все это повторилось снова, словно старый, внушающий отвращение знакомый заглянул на огонек выпить, свято веря, что его появление в этом городе к добру, но лишь воскресив былую вражду. Мы были в полной готовности и только ожидали приказа выступать.

— Стройся!

— Вперед, марш!

Мгновение молчания, краткий миг пустоты, лишенный звука и движения, отделяющий одну бесконечно малую величину от другой, возможно, самой бесконечности, а затем — до боли знакомый, безошибочно узнаваемый звук: одновременный порывистый вздох большого числа людей, готовящихся выйти на март, а вслед за этим — топот множества ног по мостовой. Мы тронулись в путь.

— Мама говорила, что такие дни будут, но она не сказала, что их будет так много.

— Эй, убери свою пушку от моей физиономии! Хочешь устроить несчастный случай?

— А ты держись подальше от моей задницы, а то никогда не получишь Пурпурное Сердце.

— Какое к черту Пурпурное Сердце? Он даже Пурпурной Задницы не получит.

На марше нас сопровождали собаки. Они бегали вдоль колонны и радостно, вполне миролюбиво лаяли. Они были так очевидно глупы, дружелюбны и готовы любить всех, что мы от души смеялись над этими забавными созданиями — причем тем сентиментальным смехом, от которого увлажняются уголки глаз.

— Ты только посмотри на этих придурков! — восклицал Хохотун. — Мы проходим сто метров, а они за это время пробегают два километра. Они же выдохнутся где-то на полпути.

Он был прав, хотя изрядно приуменьшил возможности наших четвероногих сопровождающих.

Мы преодолели шесть километров, когда я увидел первого барбоса, без сил растянувшегося на обочине дороги. Он поместил голову между передними лапами, а язык вывалил в придорожную пыль — он уже наполовину посерел. Пес грустно следил, как мы проходим мимо. Бедолага, с ним все ясно. И все больше животных оставалось на обочинах дороги, но они упрямо не желали нас бросать. Никто из них не дезертировал.

Я перестал жалеть собак, когда почувствовал, что мои ноги стали покрываться волдырями. Некоторым из нас перед походом выдали новозеландские армейские ботинки, и я оказался в числе несчастных, их получивших. Они были сделаны из толстой и удивительно твердой черной кожи с негнущимися подошвами и щелкающими каблуками. Они совершенно не подходили для нас, ведь мы уже привыкли к обуви морских пехотинцев из нормальной кожи на мягкой резиновой подошве, специально сделанной так, чтобы не производить шума. Не то что эти пыточные инструменты из Новой Зеландии! Представьте себе ботинок, целиком сделанный из стали! Он трудился над моими ногами с изощренной жестокостью профессионального палача!

Следующие 15 километров боль стала моим постоянным спутником, и каждый шаг казался мне последним. Я знал, что нормальный человек не может долго переносить такие адские муки, но упрямо шел дальше. И я добрался до нашего нового лагеря. Когда же я продемонстрировал свои покрытые волдырями ноги батальонному доктору, он покачал головой и сказал, что последние десять километров мне следовало идти на руках. Я согласился и почувствовал нечто сродни чувственному наслаждению, когда он вскрыл волдыри, дал вытечь скопившейся там жидкости, забинтовал ноги и отпустил меня хромать обратно к друзьям.

Я оказался не единственным пострадавшим. В результате таких ботинок нам больше не выдавали — уже полученных оказалось достаточно, чтобы вывести из строя четверть батальона.

Наш новый лагерь был предназначен для всего 1-го полка. Он располагался на склоне одного из небольших холмов, которые на этой небогатой возвышенностями земле назвали горами Юапг. Но это были всего лишь холмы — плавные, покатые склоны, но которым сбегали веселые ручьи. Бедная Австралия, природа оказалась к ней не слишком щедра. Здесь не было рек в нашем понимании этого слова, только ручьи, и один из них тек у подножия холма, на котором был устроен палаточный городок.

Конечно, шел дождь и было очень грязно. Пища представляла собой неаппетитные помои из баранины и недоваренных овощей. В качестве топлива был предусмотрен запас дров для печки, установленной в центре каждой палатки. Возможностей для отдыха почти не было, только периодические увольнительные в конце недели да маленькая забегаловка, расположенная в полутора километрах вниз по дороге, где подавали самое невыдержанное и отвратительное на вкус пиво, которое мне приходилось пробовать. К тому же его подавали в чашках, в комнате, рассчитанной человек на двадцать, в которую всякий раз набивалось не менее двух сотен человек.

Недели сменяли друг друга, похожие как две капли воды ночными маршами, дневными тренировками в поле — в общем, все как когда-то в Нью-Ривер, только еще более скучно, даже раздражающе, поскольку после Гуадалканала мы были способны на большее.

Иногда нам выдавали горсть риса, или другой эквивалент рациона японского солдата, и приказывали совершить пятидесятикилометровый ночной марш-бросок, после которого следовал дневной сон. Помню, как-то во время такого сна в поле меня разбудила огромная корова с грустными глазами, которые взирали на меня с немым упреком за то, что я расположился на самой сочной и сладкой траве. Ночные тренировки, преподали нам еще один урок: мы твердо усвоили, что, если карта и компас попадают в руки нашего младшего лейтенанта — следует ждать неприятностей.

Постепенно, не слишком заметно, ужесточалась дисциплина — так кучер медленно и плавно натягивает поводья. Но затем последовала резкая остановка, когда была произведена перегруппировка войск.

Сержант Мак-Вредный стал старшим сержантом в роте Н. Это был худощавый невысокий мужчина, едва достигший минимально необходимого для службы в морской пехоте роста, необыкновенный сквернослов и настоящий садист. Если он при таких качествах не стал чудовищем, то только благодаря великолепному чувству юмора и сообразительности.