Чтение онлайн

В лице сержанта Мак-Вредного я нашел мою личную власяницу. Уже через день или два после его появления мы поняли, что вместе нам не ужиться. Как только подоспело очередное переформирование, он с радостью от меня избавился.

Именно этого я и ожидал, когда шел вместе с остальными по вызову в штаб роты. Шел дождь, но сержант Мак-Вредный игнорировал крупные капли, припечатывающие жидкие пряди волос к его узкому черепу. Стоя под дождем в окружении самодовольно ухмыляющихся взводных сержантов, он вещал с нескрываемой радостью:

— Значит, так, все решено. Эта рота достаточно натерпелась из-за нескольких тупиц и придурков. Сегодня мы наконец от них избавимся.

Некоторые сержанты прикрыли руками кривящиеся в усмешке рты. Они явно наслаждались происходящим. Не приходилось сомневаться, что список придурков» составлял только один человек — Мак-Вредный.

— Мне остается только выразить соболезнование тем ротам, куда они попадут, — заявил он. — Но не все же нам страдать. Итак, следующие лица должны быть переведены в роту Е. Как только я зачитаю список, перечисленные в нем лица должны вернуться в расположение отделений, собрать свои пожитки и построиться у штабной палатки.

Называя каждое имя, Мак-Вредный довольно ухмылялся. Один или два сержанта уже открыто смеялись. Их извращенная радость разливалась, ширилась, набирала обороты. Смех сержантов не был ни сердечным, ни искренним, он был злорадным. Ведь каждое имя означало позор для человека, разрыв дружеских уз, образованных еще на острове Пэрнс и в Нью-Ривер и проверенных на прочность на Гуадалканале. Любое имя означало потерю чего-то неизмеримо важного, это, вероятно, трудно почувствовать сразу, по, тем не менее, процесс происходит и является необратимым. Так река потихоньку, поначалу незаметно, вымывает горсть за горстью землю берега и уносит ее течением в море.

Он назвал мое имя. Последовал очередной взрыв смеха, а я, донельзя опечаленный, отправился собирать вещи.

До свидания, Хохотун, Здоровяк и Бегун. Прощай, рота Н. Я чувствовал себя одиноким и потерянным. Я шел и плакал навзрыд. Слава богу, шел милосердный дождь, поэтому я мог опустить голову пониже и надвинуть каску на глаза, как будто хотел защитить лицо от дождя. Я приплелся в палатку и упаковал вещи. Первый шок прошел, и теперь к горю примешивалось негодование и унижение, на мой взгляд, совершенно незаслуженное, и я начал ненавидеть сержанта Мак-Вредного острой, упорной, ничего не прощающей и никогда не забывающей ненавистью. Мои руки жаждали сомкнуться на его шее, я мечтал оказаться с ним наедине в его палатке. Ненависть сжигала и опустошала меня, и даже если бы сам Бог повелел бы мне любить этого человека, я не смог бы это сделать.

Я упаковал вещи и вышел из палатки. Дождь продолжал идти. К штабной палатке я вернулся довольно быстро. Толпа потихоньку рассеялась. Под дождем стояли только мои товарищи по несчастью, как и я, прячущие лица под касками. Они стояли, опустив головы и ссутулившись, словно тяжесть позора пригибала их к земле. Из штабной палатки слышался гул голосов, на фоне которого отчетливо выделялся квакающий смех Мак-Вредного.

Мы стояли под дождем, пока ни появился сержант из роты Е. Он окинул нас безразличным взглядом и скрылся в палатке, откуда тотчас появился снова с нашими бумагами в руке. Поспешно спрятав их под плащ, он остановился прямо переда нами, внимательно оглядел каждого и пожал плечами.

— Слушай мою команду, — рявкнул он, — становись! Напра-во! Вперед, марш!

И мы зашагали навстречу неведомому.

Переведенные военнослужащие постоянно перемещались между разными ротами батальона. Это происходило, вероятно, потому, что командиры считали переформирование прекрасной возможностью покончить со старыми семейными дрязгами. В этой неразберихе я начал находить отдохновение. Я решил пустить дело на самотек, но для начала все-таки оттянуться по полной программе.

Мой план был хитроумен и сложен. Он основывался на трех событиях утра: я проснулся с руками, покрытыми красными рубцами; сержант-ганни роты Е Правда-Матка перепутал меня с моим приятелем Широкой Улыбкой, переведенным вместе со мной, и через несколько часов роте Е предстояло отправиться на полевые недельные стрельбы. Широкая Улыбка должен был остаться для заготовки дров — это я узнал у артиллеристов. Но ему никто ничего не сказал.

Я уговорил Широкую Улыбку согласиться отправиться в поле и на утренней проверке в течение двух дней откликаться на мое имя. Я сказал ему, что, когда сержант Правда-Матка придет определять меня на лесозаготовки, считая меня Широкой Улыбкой, я скажу, кто я есть на самом деле, и объясню, что Широкая Улыбка отбыл в поле. Я также скажу ему, что получил приказ идти в госпиталь для лечения крапивницы. Широкая Улыбка по истечении двух дней должен был сказать, кто он есть на самом деле, и выразить свое недоумение тем фактом, что его имя не звучит на утренней перекличке. Еще он должен был сказать, что меня не знает.

Я надеялся, что топ-сержант, обнаружив мое отсутствие, не станет вносить меня в список военнослужащих, находящихся в самовольной отлучке, пока не установит точную дату моего исчезновения.

Он не захочет признать перед главным сержантом или командиром роты, что числил присутствующим отсутствующего человека. Он дождется возвращения в лагерь, чтобы устроить мне допрос с пристрастием. А я возьму его на пушку.

Шанс был хилый, но мне отчаянно хотелось хотя бы ненадолго оказаться подальше от незнакомых, недружелюбных лиц моих новых товарищей. Широкая Улыбка счел план неудачным.

— Черт, — сказал он, — я бы на твоем месте не стал с этим связываться, но, если хочешь, тогда ладно.

Рота Е отбыла по назначению. Я лежал на койке в палатке и слышал, как сержант Правда-Матка орет пропитым басом, собирая людей на лесозаготовки. Я слышал, как он дважды выкрикнул фамилию Широкой Улыбки и возмущенно фыркнул, услышав в ответ молчание. Затем Правда-Матка выдал краткие инструкции собравшимся и принялся разыскивать Широкую Улыбку. Я выглянул наружу и увидел, как он шествует вразвалочку от палатки к палатке, в каждой откидывает полог, заглядывает внутрь и возвращает его на место. Его отделяло от моей еще несколько, когда я аккуратно опустил полог и лег на койку.

Луч света, упавший на мое лицо, возвестил, что Правда-Матка у входа в палатку. Я закрыл глаза.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Я открыл глаза, изобразил удивление, вскочил и робко взглянул на него.

— Ты Широкая Улыбка? Я молча покачал головой.

— А кто ты?

— Счастливчик, — ответствовал я. — Я переведен из роты Н.

— Я знаю, — пробормотал он и вытащил из кармана засаленную тетрадку. Не знаю, что он в ней искал, но через несколько минут он снова уставился на меня. — А Широкую Улыбку ты знаешь?

— Да.

— Ты его видел?

— Да, он ушел на стрельбы со вторым отделением.

Он раздраженно выругался. Его дыхание благоухало «Аква Велвой». Сержант Правда-Матка был известен в батальоне своим пристрастием к лосьону после бритья. Небось уже осушил с утра бутылочку. Потом он окинул меня злобным взглядом:

— Какого дьявола ты здесь околачиваешься? Разве ты не должен быть на стрельбах?

— Нет, — ответил я и закатал рукава, — у меня крапивница. Мне сказано идти в госпиталь.