Чтение онлайн

Только один из выпрыгивающих из пещеры защитников острова умер. Он был толстый и неповоротливый, а его рубашка и штаны были набиты рисом, как у бедняги, который пошел на корм крокодилам на Гуадалканале. Он двигался медленно, и пули, попадая в него, выбивали фонтанчики крови и риса.

Было жарко. Белый песок жег тело сквозь одежду. Это было обволакивающее, расслабляющее тепло парной. Пот стекал по лицу и попадал в рот, усиливая жажду. Вода в наших фляжках стала горячей. Выпив ее всю, я снова наполнил флягу грязной дождевой водой, скопившейся в одной из воронок. На Пелелиу не было пресной воды. Японцы собирали дождевую воду в открытых цистернах, а наши доставили ее на остров в барабанах, в которых всегда перевозили бензин, причем какой-то идиот из снабженцев не очистил их предварительно от остатков топлива. Воду, имевшую привкус и запах бензина, пить было невозможно. Немилосердное солнце палило вовсю, когда мы, ободренные прекращением огня из коралловой крепости, выползли из своих укрытий и направились через кустарник к аэродрому.

Перед началом взлетной полосы возле самого кустарника мы обнаружили большую воронку от тяжелого снаряда и заняли позиции в ней. Здесь я встретил Артиста.

— Либерал погиб, — сообщил он. — Мина достала его и Солдата.

— А как Солдат? Что с ним?

— Он лишился ног, но не бодрости духа. Война для него уже кончилась.

— Да... Жаль Либерала. Он был неплохим парнем.

— Осколок попал ему в живот. Я видел, как он сидел, прислонившись к дереву, и улыбался. Я спросил, не нужно ли ему что, но он сказал, что с ним все в порядке. Он так и умер, сидя у дерева.

Артист покачал головой и ушел. Надо же, как не повезло Либералу. Жалко парня. Его прекрасное образование, неизменное чувство юмора и добрая улыбка на приятном интеллигентном лице — все это исчезло, вытекло через некую трещину в сосуде жизни, пока человек сидел, прислонившись спиной к дереву, улыбался и строил планы на будущее, которые были вполне реальными благодаря победам союзников и его собственному временному выходу из строя из-за ранения. И вот теперь его нет. Да покоится он с миром.

Мы остались в воронке. Наступление было остановлено. Прошли слухи о наших больших потерях. Защитники острова были решительными и упорными. Морпехи начали исследовать лазы в кораллах в районе аэродрома.

В полдень я решил поесть, но не смог проглотить ни одной ложки бобов из пайка. Я так ничего и не ел на Пелелиу.

Их танки появились внезапно. Они неслись, сокрушая все на своем пути, через аэродром. Зрелище было пугающим. Они возникли из ниоткуда, а с нашей стороны им противостояли только морские пехотинцы, вооруженные винтовками и пулеметами.

Начался сильный огонь. Я осторожно высунулся из воронки. Сквозь кружево кустарника я увидел движущийся вражеский танк, снайперов в камуфляже. Я оглядывал окрестности какое-то мгновение, но успел заметить пехотинца из роты F, ветерана, явно потерявшего голову от страха. Он несся в тыл, не разбирая дороги, и, заламывая руки, вопил: «Танки! Танки!»

Выскочивший навстречу офицер остановил паникера и, развернув на 180 градусов, грубо пнул, отправив обратно на пост. А мы в воронке готовились к обороне, чувствуя себя караванщиками перед нападением индейцев. Вражеские танки прошли мимо — маленькие колеса вращались в гусеницах. Трещали пулеметы, били базуки, в небе ревели наши самолеты, сбрасывавшие бомбы на вражеские танки.

Однажды над нашей головой пролетел торпедоносец. Он шел так низко, что, по моему мнению, по чистой случайности не задел брюхом кораллы. Справа от нас наступали наши танки. Они двигались вперед, но каждый раз, выплевывая очередной снаряд, казалось, замирали в неподвижности. А потом это кончилось.

Японские танки были уничтожены.

Я вылез из воронки и пошел к аэродрому. В двадцати метрах горел танк. Внутри него оставались мертвые японцы. Вражеские снайперы висели в своих люльках, как куклы, положенные в рождественский чулок. Я сделал еще один шаг и едва не наступил на чью-то руку. Уже открыв рот, чтобы извиниться, я увидел, что эта рука никому не принадлежит. Она не была частью тела, а лежала сама по себе, ладонью вверх, чистая, сильная. Я замер, не в силах отвести от нее взгляд. Руки — это мастеровой души. Это вторая часть человеческого триединства — головы, рук и сердца. В человеке нет ничего более выразительного, более красивого, чем руки. Было невыносимо видеть эту руку, одиноко лежавшую в пыли, словно презрительно отброшенную прочь и переставшую быть частью человеческого тела. Это было олицетворение бессмысленности войны, первобытной дикости нашей собственной техники разрушения. Люди выступали друг против друга, убивали друг друга, раздирали когтями внутренности друг друга, движимые маниакальной яростью гипертрофированной гордости.

Зрелище чрезвычайно расстроило меня, и я отдал последний долг оторванной от человеческого тела руки почтительным наклоном головы. Затем я решил идти дальше, но предварительно следовало оглядеться.

На противоположной стороне аэродрома я увидел другие танки, вокруг которых лежали трупы. Среди них рыскал Сувенир, как всегда вооруженный фонариком и щипцами. Его волнистые усы топорщились в предвкушении богатой добычи. Это был последний грабительский набег Сувенира на рты мертвых врагов. Часом позже он был убит во время наступления на позиции противника. В этой же вылазке погиб лейтенант Коммандо. Да покоятся они с миром.

Наши потери были очень высокими. До конца дня в 1-м полку они составили около 500 человек, то есть примерно 20 процентов. И это только в первый день.

Мы опять наступали. Нашей целью стал Хребет Чертова Носа. Это была высота, хорошо видная с аэродрома. Находясь на ней, противник имел все преимущества. Двигаясь по плоской поверхности кораллового рифа, на котором не было ни одного углубления или другого естественного укрытия, мы были видны засевшим на высотке японцам так же хорошо, как глиняные утки в тире. Но другого пути не было, и нам предстояло его преодолеть. Пулеметы поливали аэродром дождем пуль. Снаряды минометов обрушивались со спокойной регулярностью автомата. Создавалось впечатление, что японцы подсчитали, при какой плотности огня убьют больше всего наших, и теперь методично и неторопливо делали свое дело, вполне удовлетворенные результатом. Морские пехотинцы падали. Они пригибались и, шатаясь, продвигались вперед. Они падали на колени и снова вставали. Их отбрасывало взрывами, no они поднимались и упрямо стремились вперед. Наступление продолжалось.

День умирал, оглашенный хриплыми криками о помощи. Порожний транспортер из другого подразделения по ошибке попал в наш сектор. Заметив его, лейтенант Рысак запрыгнул на борт и приказал водителю двигаться к линии фронта. Он хотел вывезти раненых.

Но водитель не стремился получить лавры героя и не спешил подчиняться. Он был из другой части, он устал и не видел ни одной причины подчиняться незнакомому офицеру. Он ответил, что не может выполнить приказ. Рысак заявил, что ему все же лучше подчиниться. Тогда водитель отказался открыто.

Рысак достал пистолет, прижал ствол к голове водителя и вежливо попросил поскорее отправить свою задницу туда, куда ему приказали. Водитель тут же позабыл все свои аргументы и направил транспортер в указанном направлении. Рысак получил военно-морской крест за храбрость, проявленную на Гуадалканале. За отвагу на Пелелиу он был награжден еще одним, по, к сожалению, посмертно. Он погиб во время атаки на долговременную огневую точку противника. Да покоится он с миром.

Стемнело, но первый день сражения все еще продолжался. Мы отошли назад, чтобы укрепить захваченные позиции. Вместе с Грязным Фредом мы устроились в глубокой воронке. Я снова попытался заставить себя поесть, но не преуспел в этом. Напряжение было столь сильным, что мой желудок наотрез отверг любую пищу. Воды на дне воронки больше не было, пришлось выползать и отправляться к берегу на поиски. Возможно, нам все же доставили свежую воду взамен испорченной, смешанной с бензином, от которой слишком многим людям было плохо. Я осторожно пробирался через кустарник.

С другой стороны из темноты возник Бегун.

— Цыпленок умер, — сообщил он. — Дурачок сам вытащил иголку, которую санитар воткнул ему в руку, чтобы влить плазму. Ты же знаешь, каким он был. Упрямым, как я не знаю что. — Он покачал головой. — Конечно, может быть, он бы все равно умер. Очень уж серьезно его зацепило. Но он не захотел даже попытаться помочь себе. Вот дурачок. — Бегун внимательно смотрел на меня сквозь темноту. Мне показалось, что в этот день он чем-то отличился и теперь борется с желанием рассказать мне. — Ну, знаешь, сегодня заварушка была действительно крутой, — возбужденно начал он. — Спроси Хохотуна, он не даст соврать, на Гуадалканале, если сравнивать с сегодняшним днем, мы просто хлебали жидкий чай. Бой был суровый. А нам говорили, что здесь будет легко! Ты бы видел, что было, когда на нас пошли танки! Мы остановили их, имея только пулеметы и ручные гранаты! — В голосе Бегуна явственно звучали нотки триумфа.