Чтение онлайн

У Бегуна в руке все еще оставалась японская пуля, чем он чрезвычайно гордился. Увидев меня, он первым делом снял бинт и продемонстрировал мне рапу.

— Это обеспечит мне много бесплатной выпивки дома в Буффало, — хихикнул он.

Его хорошее настроение успокаивало, казалось гарантией того, что остальные наши тоже в порядке. Но я, конечно, задал вопрос:

— Ты знаешь, что с Хохотуном и Здоровяком? Как у них дела?

— Думаю, что нормально. Хотя Хохотуна довольно сильно зацепило. Здоровяка тоже ранило, но легко. Он продержался до шестого дня. А меня и Хохотуна ранило на четвертый.

— Вместе?

— Не совсем, но почти. Я расскажу. — Его физиономия сразу стала грустной, а в темных глазах зажегся огонек сострадания. — Помнишь того парня из Техаса, прибывшего на замену? Такой приятный, воспитанный паренек. Ты, наверное, не знаешь, но, оказывается, он уже потерял на войне двух братьев. И он очень боялся смерти, то есть не сам боялся умереть, а считал, что его мать не переживет гибель последнего сына. Так вот, на четвертый день нас начали обстреливать из тяжелых минометов. И этот бедняга угодил под первый же снаряд. — Бегун взглянул на меня с тоской. — Честное слово, Счастливчик, я никогда не забуду этот кошмар. Санитар сразу вколол ему морфий, но это не помогло. «Я умираю, — все время повторял он, — я умираю». Хохотун старался успокоить его, говорил, что его просто ранило, сейчас санитар отправит его в госпиталь, где его обязательно вылечат, но тот продолжал твердить: «Я ухожу, я это чувствую». И умер. — Бегун тяжело вздохнул и после длительной паузы продолжил рассказ: — Потом минометный обстрел возобновился, и сразу ранило Хохотуна, вырвало изрядный кусок мяса из верхней части бедра. — Бегун невесело засмеялся. — Это было довольно забавно. Ты, конечно, понимаешь, о чем Хохотун подумал прежде всего? Он так перепугался, словно потерял фамильные драгоценности. «С ними все в порядке? — спрашивал он санитара. — Скажи мне правду, с ними все в порядке?» А санитар только усмехался и заверял его, что его мужское достоинство не пострадало, причем ему ничего даже не угрожало — рана была довольно далеко. Тогда Хохотун успокоился и даже заулыбался. Он явно чувствовал огромное облегчение, словно всего лишь порезал палец. Клянусь, если бы, не дай бог, случилось то, чего он так опасался, он наверняка потребовал бы, чтобы санитар его пристрелил.

Судовые двигатели завибрировали, и послышалось негромкое гудение. Мы уходили от острова. Бегун и я вместе со всеми навалились на поручни, чтобы в последний раз взглянуть на проклятый остров. Здесь же я увидел приятеля Резерфорда с перевязанной рукой. Мы молча смотрели на удаляющийся Пелелиу, расстрелянный и покрытый копотью. На Хребте Чертова Носа виднелось несколько уцелевших кустов, протягивающих свои голые ветви к небу, словно моля о прощении.

Мы направлялись на остров Мапус в военно-морской госпиталь. Там нам предстояло встретить Здоровяка и несчастного Гладколицего — его прекрасная белая кожа пожелтела и, словно пергамент, обтянула маленькое личико. У него было ранение почки. Он все время икал, что, несомненно, усиливало боль, по, тем не менее, увидев нас, радостно заулыбался. Здесь же были Эймиш и Пень, в общем, очень скоро Мапус стал местом воссоединения старой гвардии.

То же самое, только в более крупном масштабе, ожидало нас в Сан-Диего, когда мы, наконец, стали готовиться к отправке домой. Там был даже Хохотун, тяжело опиравшийся на костыль, но от этого не ставший менее смешливым. Мы снова могли стать веселыми и беззаботными, какими были в самом начале — в Нью-Ривер. Тяжелое испытание, к которому мы готовились, осталось позади, а впереди нас ждал родной дом.

Но пока мы еще не сводили глаз с Пелелиу — еще немного, и он скроется за горизонтом. Скалистый остров быстро уменьшался в размерах, пока не превратился в крошечную точку. А потом и она исчезла. Судно набирало скорость.

— Неужели это все, парни? — спросил Бегун, когда мы вышли в открытое море.

Я был в госпитале, когда мир оказался под тенью ядерного гриба.

Я лежал в госпитале уже в десятый раз с тех пор, как стал морским пехотинцем. Мои товарищи и я на себе почувствовали последствия того, что нацистская свастика захватила японское восходящее солнце в свои мерзкие паучьи объятия. Весь мир, как некий единый организм, в течение шести долгих лет подвергался мучительной пытке, и теперь на него опустилась зловещая тень гриба.

Все лежавшие в нашей палате военного госпиталя в Мартинсбурге, Западная Вирджиния, затаили дыхание, когда безликий голос радиодиктора произнес: «Впервые в истории человечества Америка сбросила атомную бомбу. Важный японский город — Хиросима полностью уничтожен».

Гигантское облако поднялось над Хиросимой и над всем миром — уродливая грибовидная зараза, символ нашего века и нашего греха. Рост, величина, скорость. Расти быстро, как раковая опухоль, расширь фабрику, увеличивай город, раздувай наши животы, лети на Луну, взорви бомбу, разрушь надежды людей, взорви мир.

Итак, это началось, и я содрогнулся, лежа на своей койке. Я, подобострастно склонившийся перед способным разнести тело человека на клочки взрывом двухсоткилограммовой бомбы, услышал теперь новое непонятное слово — мегатонна. Кто-то совершил грех против жизни, я это чувствовал всем своим существом.

А потом я тоже согрешил. Неожиданно, тайно, скрыто — я обрадовался. Поскольку я находился в госпитале, у меня почти не было перспектив вернуться обратно на Тихий океан. Теперь же, я это твердо знал, японцам придется сложить оружие. Война закончилась. Я выжил. И возрадовался этому, как человек, держащий в руках автомат для защиты от невооруженного мальчишки. Я выжил.

Через несколько дней война действительно закончилась, и в Мартинсбурге было устроено грандиозное празднование. Горожане дважды прошли по площади, после чего разошлись по домам. Изящный китаец, заметив мою зеленую форму среди хаки, мои лепты и нашивки, очевидно, сделал из этого вывод, что я воевал с японцами. Он подошел ко мне, когда я стоял возле пивного бара, сказал только одно слово: «Спасибо» — и с достоинством удалился. Это была победа, это был праздник — под знаком гриба. Я вернулся в госпиталь совершенно трезвый. Через несколько недель я стал гражданским человеком.

Состоятельная женщина спросила меня:

— Что вы в результате всего этого получили? За что вы боролись?

Я хотел ответить, что за ее привилегию покупать на черном рынке мясо, но передумал. Дерзость только разозлит ее и оскорбит память моих товарищей. Я бы мог ответить, что хотел помочь сохранить статус-кво и защитить то, что я имею, но тоже этого не сделал. Такой ответ еще более укрепил бы ее материалистические позиции, а это в общем-то неправильно. Я не мог сказать ей правду, что боролся за уничтожение нацистского чудовища, за обуздание империалистической Японии, потому что такого она просто не поймет. И тем не менее, мы сделали именно это, сделали, не говоря высоких слов, как обычную, будничную работу.

Но я тогда не мог ответить на первый вопрос, поскольку понятия не имел, что я получил, и более того, что рассчитывал получить.

Сейчас я знаю. Для себя я получил память и силу, позволяющую не насовать перед испытаниями, для моего сына — бесценное наследство, для страны — пожертвование.

Последнее стоит дорого. Именно жертва — страдание тех, кто жил, и вечный покой тех, кто погиб, должны теперь быть положены на чаши весов Высшего Судьи. Эти весы склонились не в нашу сторону, когда над миром поднялся ядерный гриб. Люди идут на войну, чтобы жертвовать. Они идут вовсе не убивать — как многие ошибочно думают. Они идут, чтобы быть убитыми, чтобы рискнуть своей плотью, оказавшись на пути разрушения.

Самопожертвование — вот ответ на извечный спор о войне и мире. Мы располагаем мнением философов и теологов о том, что человек может сражаться только в справедливой войне. Еще у нас есть древняя церковная мудрость, указывающая на то, что не в силах человеческих установить истинность своего дела. Человек обязан, если верит в правоту своего предводителя, безоговорочно подчиняться ему и помогать с оружием в руках.

Но есть люди, говорящие: «Это безволие. Я не могу убивать, опираясь на казуистику. Я должен точно знать, что мое дело правое. Я буду всегда сражаться, чтобы защитить мою страну против вторжения противника, чтобы подавить агрессию или сбросить тирана. Но я должен знать, что это действительно так, и, применяя к моему случаю ваше собственное утверждение о невозможности знать точно, я могу заявить, причем моя логика столь же убедительна, как и ваша: я не хочу проливать кровь своих братьев, поэтому я не пойду».