Чтение онлайн

– Ну как?
– вопрошает Робинсон.

Я молча пожимаю плечами.

– Конечно, это мишура, - соглашается он, - мишура, которая отлетит и уляжется. Очень скоро все уляжется.

– И что останется?

– Никакой ошибки не произошло, - терпеливо и твердо говорит инженер. Никакой ошибки не происходит.

– К сожалению, - в тон ему говорю я.

– Разумеется, ты и сейчас можешь еще отказаться, - говорит инженер.

– Разумеется, я не стану этого делать, - возражаю я.

Темные победоносные вязы возвышаются по обе стороны дороги. Прогуливающиеся в аллеях парка, примыкающих к дороге, провожают взглядами нашу торжественную, щеголеватую процессию. Встречных автомобилей попадается совсем немного, дорога почти пуста, и подрагивание каждой жилки и каждое биение сердца подсказывает мне, что окончание пути будет уже вот-вот. Рот мой полон вязкой слюны, но вся она будто чужая, словно против воли опоили меня тяжкими соками чужого алкания, и наползает брезгливость, будто удушье по почве крадущейся ночи. Между деревьями вдалеке мелькает серебро гребного канала, и серые байдарки скользят по воде. Воля и намерения очерчивают границы умалишенности; цивилизациям следует у богов своих и кумиров перенимать опыт беззакония. Мимолетно искривляя губы. Только если.

– Мой маленький патриций, - вдруг говорит инженер, и это звучит подобно "итак". Смотрю на него и жду продолжения, но тот молчит. И в эту минуту выезжаем на площадь у края парка, на которой возвышается помпезный особняк из шершавого серого камня. Немного в стороне припарковано несколько десятков автомобилей, а возле особняка толпятся сотни людей, многие сотни. Возбуждению осталось достигнуть апогея, когда отправимся мы через толпу. Я и сам желаю предела для своих находок и своих ощущений, но какое-то потустороннее бессилие меня завлекает. Не мизантропия существует в изобретении всеобщего несчастья, но всего только тоска и вечная предосторожность. А теперь уходи. Во всяком из видений моих ритуалы и странствия. Иных природа снабжает своеобразным ядом безобидности. Всего лишь тщеславие? Из полумертвых - когорт. На параде предплечий. Ветошь.

– Автомобиль министра внутренних дел уже здесь, - удовлетворенно замечает Робинсон, глядя куда-то в сторону.

– Разве мы опаздываем?
– механически отзываюсь я.

– Мы все делаем точно, - с определенностью отвечает мне Робинсон. Просто его превосходительство не желает упускать такой прекрасный повод для беседы с наиболее уважаемыми людьми из числа приглашенных.

– А много их будет всего?

– Приблизительно около ста пятидесяти, - говорит инженер.
– Внутри прессы не будет. Но здесь тебе придется через это пройти, ничего не поделаешь. Приготовься. Можешь их немного подразнить; особенно с ними не стесняйся. Но я пока буду рядом. Остальное после.

Автомобили останавливаются, и толпа от особняка бросается в нашу сторону.

– Началось, - сквозь зубы бормочет инженер, и взгляд его делается жестче.
– Ты готов?
– подобно застывающему расплаву.

– Готов, - головою киваю, и выходим.

Через секунду мы полностью окружены, мелькают вспышки, щелкают аппараты, стрекочут камеры, и - десятки и сотни разных лиц. Перед нами расчищают дорогу, и все же, несмотря на сноровку этих людей, инженеру и мне то и дело приходится останавливаться. Репортеры выкрикивают названия газет и программ, которые представляют, и сыплют свои вопросы одни за другими.

– Ну вот, - шепчет мне Робинсон, - сейчас врежь-ка им слегка.
– И рука его у меня на затылке, так и идем. Мы с ним как два заговорщика в фаворе. Мне теперь никогда не оставаться с собою наедине, мне, подвизающемуся в исполнении личного смысла и тугоплавкости существования. Мир есть мысль, и мысль есть мир; и в сумме не стоят даже серьезного богохульства. В мышеловке псевдобратства и размеренности. И третье проявление мужества сверх двух цицероновых - презрение к себе. Какая злополучная жизнь; та, что выбирает нас. О чем? Мученик мгновения.

– Спасибо, друзья!
– вдруг остановившись, кричу я.
– Мне доставляет радость ваше внимание ко мне. Уверен, что искренни помыслы каждого из вас. Вас здесь так много, но лицо каждого из вас излучает сочувствие!..
– и град вопросов отовсюду сыплется на меня.

– Что вы собираетесь делать завтра? Ваши планы на завтра?

– Ваш любимый цвет?

– Когда созрело ваше решение идти именно этим путем?

– Не станет ли это мешать вашему искусству?

– С какой из ваших привычек вы хотели бы и никак не можете расстаться?

Я весь словно на шарнирах, я на каждый укол успеваю отреагировать вниманием, я запоминаю все.
– Не будьте слишком нетерпеливы, - весело выкрикиваю я, - и дайте мне хотя бы по три секунды на ответ, а в противном случае, вы можете сами их сочинять за меня.

– Ваш любимый цвет? Скажите: ваш любимый цвет?
– настойчиво теребит меня немолодая полная блондинка с микрофоном в руке. Не понимаю, отчего это важно.

– Серый. Около голубого. Цвет неопределенности. Тот, что может прикинуться любым другим из цветов.

– С какой первой мыслью вы проснулись сегодня?

– Я вспоминал: сегодня четверг или пятница?

– Да ведь сегодня всего лишь среда, - поправляет меня один из репортеров с энергичным лицом a la yankee, жующий резинку.

– Ну вот, - усмехаюсь в ответ.
– Благодаря вам теперь я это знаю точно.
– Многие вокруг улыбаются, атмосфера смягчается, несомненно все пока идет хорошо, из рук вон хорошо; злая искра иронии все время подрагивает во мне; все это только спортивная разминка, думаю я, не более чем спортивная разминка. Мне не отмежеваться от снов своих и намерений, так и пропавших неузнанными; я задумал для себя существование нарочито бездарное, бесцветное и незапоминающееся.

– Пожалуйста, скажите еще насчет своих привычек.

– Привычка, с которой я хотел бы расстаться? Делать всегда то, чего ждут от меня другие. Это, впрочем, не хуже привычки делать то, чего жду от себя сам.

– Когда созрело ваше решение?

– Ну что вы?!
– нарочно тяну я.
– Это же так просто. Наверное, когда созрело мое решение, тогда созрел и я сам. Одно неотделимо от другого. Думаю, я вам ответил.

– Считаете ли вы, - громко спрашивает худощавый молодой репортер в очках, за которыми не видно глаз, - что вас и нескольких ваших предшественников достаточно для того, чтобы ваше совместное духовное действие оказалось заметным в масштабах сообщества?

– Но ведь нужно немного подождать, - с некоторой судорогой насмешливости отвечаю я.
– Бог, увы, не так быстро высиживает свои яйца.

– Это тот, который умер?
– невозмутимо выкрикивает молодой репортер, и в большом блокноте с легкостью вычерчивает густые закорючки своей привычной трудовой стенографии.
– Или те, которые умерли?

– Это те, которые не рождались, - отрезаю я. Через мгновение будто сбрасываю с себя ношу.
– Я ведь и не говорю, что будет все просто, прибавляю я с невозможною выразительностью.
– Слишком уж мир захватан руками и загажен мыслью. Когда поднимаешь ногу для нового шага, как удержаться от падения?! Ведь на волоске висишь!.. И не нужно, говорю вам, домысливать никаких святотатств, ибо теперь и святость сама святотатственна!..

– Так-так, - удовлетворенно бормочет Робинсон подле меня, и я слышу. Это вам не какой-нибудь косноязыкий.

– Значит все должно идти так, как идет?
– и возле затылка голос звучит, как будто рождаясь из самого воздуха.

– Не спешите!
– хохочу я; и со мною только моя свобода, моя и ничья больше; и снова беззаконие именем неожиданности.
– Не спешите. Не нужно кастрировать меня раньше времени.

– Итак, можно ли все же считать вас вовсе не религиозным, так ли это? спрашивает еще одна женщина, я ищу ее глазами, но почти не могу ее видеть за спинами остальных.