Чтение онлайн

Итак, мы узнали многое, и новое настолько, что для осмысления требуются многие и многие часы и даже месяцы. Удалось застенографировать много страниц свидетельских показаний. Они тоже помогают обрести истинное в`идение, новую отчётливую логику психокатарсиса, так увидим же больше сего!

А помните, Кто произнёс похожие слова?

Да, за Ним их записывал верный ученик, впоследствии апостол, Иоанн. Он записал их в той главе, где описывается знакомство будущих апостолов с Иисусом, молодым равви (учителем), пришедшим из известного своей безнравственностью города Назарета.

Первыми были сам семнадцатилетний Иоанн и Андрей, прозванный в веках Первозванным. Андрей привёл Симона, которому Иисус предрёк прозвище: Пётр. Четвёртым был Филипп.

«На другой день Иисус восхотел идти в Галилею, и находит Филиппа и говорит ему: иди за Мною.

Филипп же был из Вифсаиды, из одного города с Андреем и Петром.

Филипп находит Нафанаила и говорит ему: мы нашли Того, о Котором писал Моисей в законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета.

Но Нафанаил сказал ему: из Назарета может ли быть что доброе? Филипп говорит ему: пойди и посмотри.

Иисус, увидев идущего к Нему Нафанаила, говорит о нём: вот, подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства.

Нафанаил говорит Ему: почему Ты знаешь меня? Иисус сказал ему в ответ: прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя.

(Нафанаил под смоковницей молился, беседовал с Богом, в душе его не было лукавства, и он знал, что Бог его видит и слышит. Никто больше под смоковницей Нафанаила не видел. А разве мудрено узнать Того, с Кем ты общался в молитве?)

Нафанаил отвечал Ему: Равви! Ты — Сын Божий! Ты — Царь Израилев.

Иисус сказал ему в ответ: ты веришь, потому что Я тебе сказал: „Я видел тебя под смоковницею“; увидишь больше сего».

Иоан. 1:43-50

Лев Николаевич попался на том же, на чём попадались и до него, попадались после и попадаются сейчас: на том, что его к Софье Андреевне чувство, как он записал в период своего скоротечного жениховства, было «похоже». Следовательно, чувство к половинке должно быть прежде всего непохоже. Трудно и даже невозможно сделать обобщения на материале только одной истории любви. Но то, что процесс узнавания половинки для любого, взращённого в некрофилогенной культуре, труден, — это очевидно. Также очевидно, что при встрече двух половинок одни их слова будут лишь языковыми штампами их поколения, другие — драматизацией полученных прежде неврозов, и только лишь небольшая часть может принадлежать сокровищнице Вселенской Истории Любви. Где что в истории взаимоузнавания Возлюбленной и её Психотерапевта правильно различить смогут, видимо, только те, кто находится уже в преддверии того состояния души, когда время встречи со своей суженой, половинкой, уже близко.

Итак, было так…

Ал вошёл в вестибюль заводского Дворца культуры в том же, что и вчера, состоянии предчувствия исполнения мечты. Он шёл по коридору и всматривался в каждое лицо — после возвращения из Азии он почти сразу прочёл «Дианетику» Хаббарда и вот уже почти четыре месяца безуспешно пытался найти его последователей, среди которых по общности психологических интересов надеялся найти не то чтобы друга, но собеседника, а лучше собеседников. Эти четыре месяца он опрашивал всех знакомых ему психологов о Хаббардовском центре (Церкви саентологии), но на удивление никто ничего о его местонахождении не знал. Это было странно, но изменить происходящие события ему не удавалось. Но вот три дня назад он увидел на столбе объявление — и сердце как оборвалось: вот оно! День и место семинара по дианетической психотерапии.

Ал поднялся на второй этаж и, не обращая внимание на лотки с книгами, вокруг которых, как и вчера, толпились люди, сразу прошёл дальше — искать себе место. В первом зале стулья были расставлены попарно в шахматном порядке: в паре люди сидели лицом друг к другу. Ал обошёл комнату, для чего-то попробовав несколько стульев на прочность, и пошёл попытать счастья в следующей по коридору комнате. Что ему там не понравилось и почему он вернулся в первую, он объяснить бы тогда не смог. Просто в первой было лучше — вот и всё.

Свободных мест было достаточно, и Ал выбрал стул у стены: развалиться можно на две стороны. Места постепенно занимали, и к Алу подсел человек, который, как Ал тут же выяснил, был офицером налоговой полиции. Налоговая полиция была одним из последних нововведений правительства, и Ал тут же сообщил, что и он лет десять назад работал в организации, из которой эта налоговая полиция и была образована. Столь серьёзная общность их немедленно сблизила, прибавила чувство уверенности в незнакомом месте, и доверительные отношения появились ещё до того, как семинар начался.

Технология преподаваемого здесь метода заключалась в том, что надо было, закрыв глаза, вернуться в ситуацию, в которой ощущалась боль, и описать эту ситуацию `одитору (аудитору, ревизору психики), затем повторить описание вновь, но стараясь припомнить ещё больше деталей: звуки, услышанные восклицания, температуру воздуха, цвета одежды оказавшихся рядом людей, запахи. Описания ситуации надо было повторять вновь и вновь и третий, и четвёртый, и пятый раз — и так до тех пор, пока рассказывающий не начинал смеяться — над ситуацией, над собой, просто смеяться — и это считалось освобождением от данного стресса. Руководитель семинара предложил для тренировки начать с ситуации не самой болезненной.

Первым начал рассказывать Ал. Это случилось с ним лет в девятнадцать во время тренировки по самбо. Его противник — здоровеннейший «лось» с Сахалина — попытался бросить Ала через голову, но то ли он как-то неудачно упёр ногу в живот Алу, то ли Ал чересчур энергично стал делать контрприём, резко осев вниз и назад, но, как бы то ни было, в результате получилось так, что Ал не просто всем телом рухнул подбородком на колено перекатывавшегося на спине противника, но этот всей тяжестью тела удар в челюсть был ещё и усилен рывком обеих рук накачанного сахалинца. Нокауты, которые случаются на боксёрских рингах, — ничто по сравнению с тем состоянием, в которое впал Ал. Осознавать себя он начал неизвестно через сколько минут: но за это время он уже успел выползти — буквально! — с ковра и вот уже пытался взобраться на самое низкое сиденье штангового тренажёра. По лицу текли слёзы — это было самое стыдное! — рядом суетился сахалинец, да и все вокруг смотрели на Ала. С тех пор у Ала было такое ощущение, что верхняя часть черепа сдвинулась назад, чего в действительности быть не могло: направление удара было иное.

Ал сидел с закрытыми глазами, вновь и вновь описывая случившуюся тогда с ним неприятность офицеру налоговой полиции, и ему казалось, что ощущению боли, в которое он провалился, конца-края не будет. Вновь и вновь Ала швыряло вперёд, и он складывался пополам, ложась грудью на колени; и он вновь и вновь начинал описывать, какого цвета пояс был на нём, а какого — на противнике.

Потом вдруг стало смешно, «просто» смешно, Ал с боли переключился на это чувство и, в соответствии с тем, чему был научен на семинаре, понял, что это и есть облегчение, обрадовался и открыл глаза.

Напротив и чуть левее, метрах в двух лицом к нему сидела молодая женщина, смотрела на Ала и улыбалась.

— Ох, — сказал Ал. — Девушка, а как Вас зовут?

— Ну вот, — по-прежнему улыбаясь, сказала она, — сразу и познакомиться захотелось.

Она попыталась отвернуться, и было заметно, что она пыталась, но у неё не получилось.

— А правда, — сказал Ал. — Как? Это очень важно. Скажите, а?

— Ну ладно, — сказала она. — Галя.

— Очень приятно, — сказал Ал. — А меня — Ал.