Чтение онлайн

Я еще этого не знала, но доктор ошибся. Не сердце подвело меня. А кое-кто подвел мое сердце. Поначалу же, я так злилась на себя. Мне следовало быть более осторожной. Нужно было регулярнее проходить обследования у врача, принимать лекарства, а еще не выкладываться по полной на тренировке по плаванию. Потому что, в тот самый момент, когда я поняла, что умерла, я бы сделала что угодно… Да нет, даже все… только бы получить второй шанс. Все обещали мне хорошую, здоровую, нормальную жизнь. Отец обещал. Но я наблюдала за тем, как врачи сгрудились вокруг моего рентгеновского снимка груди… а я не могла отделаться от чувства растерянности. Все эксперты пристально смотрели на меня. Шептались. Кивали. Спорили.

— Что происходит? — спросила я.

Никто мне не ответил, поэтому я сама протиснулась к световому коробу с моим рентгеновским снимком, мимо всех этих белых халатов и стетоскопов, чтобы получше разглядеть себя. Именно себя. Я уже повидала великое множество рентгеновских снимков (папа приносил их домой, чтобы показать нам с Джеком различные отделы сердца), но такое я видела впервые. Ни одно из тех сердец на снимках не выглядело так, как мое сейчас. Что-то определенно было НЕ В ПОРЯДКЕ.

И когда холодное, недружелюбное изображение моего сердца уставилось на меня в ответ, я поняла, что они ошиблись. Не шумы в сердце убили меня.

Меня убило жестокое разочарование.

В одно мгновение, я перенеслась в тот вечер снова, и воспоминание хлопнулось, словно тонна кирпичей о стенки моего разума. Я ухватилась за руку одного из врачей, чуть не упав от силы отдачи, что захлестнула меня. Но моя рука лишь прошла сквозь него, и я упала на пол. Он меня и не заметил.

Внезапно, я вспомнила последнее, что сказал мне Джейкоб, прямо перед моим падением на стол. Последние слова, которые я услышала, будучи еще живой. Четыре худших слова на английском языке за всю историю человечества.

Я не люблю тебя.

Прямо перед тем, как всеподернулось странной, болезненно-зеленоватой дымкой. Прежде, чем комнату заволокло темнотой. Прежде, чем ужасная, разрывающая, пульсирующая, жгучая боль пронзила мою грудь. Ничего подобного я не ощущала, да и вообразить не могла.

Я приложила руку к груди и прислушалась. Подождала. Но сердцебиения не было. Не было знакомого тук-тук, тук-тук. Не было ни-чего-го.

— Сердце не просто спонтанно разорвалось, — услышала я одного из докторов.

Хм, хотите заключить пари?

Я бы усадила их всех вместе и все популярно объяснила, будь у меня на это время. Быть может, если бы они оказались на моем месте в ту самую ночь и выслушали то, что пришлось выслушать мне, — быть может, они тогда бы поняли, что такая смерть вполне возможна. Быть может, тогда бы они отбросили в стороны все свои научные факты и красные дипломы медицинских школ, и хотя бы на одну минутку попытались подумать сердцем, а не мозгами. Если б они так и поступили, я бы пропустила отвратительную процедуру вскрытия: ведь все, что требовалось доказать, висело прямо тут, перед ними, на моем рентгеновском снимке.

— Какие же вы все тупые, — пробормотала я, следуя за врачами, которые увозили меня на каталке к лифту в МОРГ. По правде говоря, в этом месте никому не захочется оказаться, в конце концов.

Морг сам по себе место жуткое, но поверьте мне, он гораздо хуже, когда на холодном и жестком столе морга оказываешь ТЫ, все на тебя смотрят, и… оу, да… ты — голая. Ну, быть может, не совсем я. На самом деле, я сидела настоле в другом конце комнаты, пиная ногой по металлической раме и кусая ногти. Наблюдая. Ожидая. Желая, чтобы хоть кто-нибудь меня услышал.

— Я прямо здесь, в черно-белом! — закричала я. — Разве вам этого не достаточно, люди?

Полагаю, нет.

Все это мне сразу не понравилось. Все это напоминало одно огромное вторжение в личную жизнь. Мне не хотелось, чтобы какой-то незнакомец разрезал меня, дабы все остальные могли заглянуть внутрь и найти все мои секреты. Мое разбитое сердце было лишь моей проблемой. Никак не их.

Вот только все это было ради моего отца, который так хотел разобраться. Мой папочка — безумный ученый. Для него моя смерть стала настоящей загадкой. Он никак не мог свыкнуться с этой мыслью, ему необходимо было увидеть все своими глазами. Даже не смотря на то, что мама просила его не делать этого, даже не смотря на все ее мольбы о том, чтобы он оставил меня в покое. Но он не мог похоронить дочь, так и не узнав всей правды. К несчастью для меня, существовал лишь один способ выяснить ее. И, в конце концов, я вынуждена признать, в тот самый момент, когда они разрезали меня, я и сама поверила в это.

Я не смогла смотреть, когда патологоанатом сделал разрез. Я крепко зажмурила глаза и задержала дыхание, в то время как его скальпель медленно и страшно, дюйм за дюймом двигался вниз по моей грудной клетке. Они вскрыли меня. Всю меня. От и до. Они заглянули во все уголки моего тела. Сделали все необходимые измерения. Записали все свои заключения. Будто мне это могло хоть как-то помочь.

Но когда они, наконец, пробились сквозь мою грудную клетку и добрались до моего практически шестнадцатилетнего сердца, быть может, их собственные тоже немного надломились. Собственно, все было как на рентгеновском снимке. Даже не смотря на то, что наука была не в силах это объяснить, ведь подобное происходило лишь в смазливых песенках о любви. Я бросила взгляд через плечо отца, на свое мертвое тело и не смогла оторвать взгляд. Вот оно.

Мое сердце.

Мертвое. Безмолвное. И разорванное на две равные половинки.

Меня похоронили через два дня после школьной панихиды. Знаете то скверное чувство, когда Суббота и Воскресенье — эти два совершенных, волшебных дня свободы, — заканчиваются? Приблизительно подобное происходит, когда минутная стрелка часов отмеряет свое мучительное тик-так-тик-так-тик-так, и ты понимаешь, что даже еще не начал делать домашнее задание. Это то же самое, только в пятьдесят тысяч раз хуже. Я говорю о Воскресном Вечере Блюза.

Мама попросила Сейди выбрать мое самое любимое платье и туфли для столь важного события, поскольку она была моим личным стилистом класса со второго. Платье было насыщенного лилового цвета и изготовлено из качественной цветастой ткани. По обеим сторонам были скрытые карманы, а сзади простая лента. Выбор обуви пал на классические черные балетки, но я обожала их, потому что они сияли на солнечном свете (эм, ну не то чтобы они так сильно сияли, когда я шла.) Было решено оставить мои волосы распущенными, чтобы те обрамляли мое лицо (прям вылитая Офелия). Я чуть не обрезала их прошлым летом, но увидев себя лежащей вот так вот, я была рада, что не решилась на это. И последнее, но не менее важное, — девочки попросили моих родителей, чтобы те надели на меня цепочку с золотым кулоном в форме сердца, — мы все вместе, вчетвером, купили себе такие в маленьком магазинчике в Сан-Франциско под названием «Кроличья Нора» в лето перед старшими классами.

Я отчетливо помню этот день. Мы вчетвером обсуждали результаты нашего чрезвычайно важного теста «Кто ты из диснеевских принцесс?», удивляясь тому, какими точными оказались результаты. Ответ А: Сейди, очевидно, выпал образ Принцессы Жасмин. Она была храброй, и внешность у нее была довольно экзотическая (ее мама были израильтянкой, в довершении ко всему, бывшей моделью) и она могла громко спеть «Целый новый мир» как никто другой. Ответ Б: Эмма оказалась Авророй из Спящей Красавицы, что вполне имело смысл, ведь она была: 1) блондинкой; 2) любительницей поспать; 3) невероятно милой — даже птички начинали петь, где бы она не появилась. Ответ С: Тессе досталась Ариэль, с чем нельзя было не согласиться — у нее были длинные рыжие волосы и парень из нашего класса по имени Эрик, буквально сходил по ней с ума. Забыла упомянуть, у нее жил рак-отшельник еще с начальной школы. Разве это не еще один плюс к сходству с Ариэль? (Ответ: не-а, не думаю)