Чтение онлайн

Но в каком он находился состоянии! Наголо обритый. По пояс голый. В жутких истертых штанах с несмываемыми пятнами яркой краски и толстой бельевой веревкой вместо ремня. Правда, в очень даже добротных высоких кожаных ботинках на шнуровке и тонких белых хлопчатобумажных носках. Шею удавкой обвивала толстая золотая цепь с патроном от неизвестного оружия. Даже пупок Прошкина изувечившие его жестокие мракобесы прокололи и вставили туда кольцо — прямо как серьгу в ухо цыгана! Правая рука Прошкина почти до локтя распухла и сочилась сукровицей, тело же покрывали солнечные ожоги да мелкая сыпь, а кое-где сквозь кожу проступали непонятные темные пятна. Обнадеживало только то, что Прошкин все еще был жив, хотя и находился в бессознательном состоянии.

Борменталь — как всегда! — порадовал диагнозом: отравление растительным ядом, частичный паралич дыхательных центров, острая интоксикация, анаэробная инфекция правой конечности. И в довершение сообщил: солнечные ожоги и сыпь, образовавшаяся в результате суточных перепадов температур, очень ощутимых в горах, указывают на то, что больной провел на прибрежном грунте не менее двух суток.

Смешно было слушать — еще хорошо, что Корнев дальновидно пригласил доктора доложить о диагнозе лично ему — один на один! Учитывая эту ситуацию, Владимир Митрофанович не преминул поинтересоваться, мол, выходит Прошкин с утра минимум двадцати — тридцати гражданам, включая самого Борменталя, попросту привиделся? На что упрямый доктор ответил: то, что мы все видели Николая Павловича, к диагнозу отношения не имеет. Диагноз — вещь объективная. Корнев только головой покачал, засекретил сомнительный диагноз, но все же подписал бумагу с запросом из медицинской части головного Отдела на дорогие иностранные лекарства для пострадавшего в результате происков врагов сотрудника.

И как не подписать! Прошкина ведь выкрали, пытали и отравили — факт преступления был налицо, оставалось только установить виновных!

Машину, из которой опасные злонамеренные элементы похитили Прошкина, нашли только на следующий день — на горной дороге, в трех часах езды от базы. Провели, как водится, экстренное совещание, разработали план оперативных мероприятий, привлекли к работе местных товарищей. В связи с опасной обстановкой отложили некоторые экспедиционные работы, охраной укрепили госпиталь и оперативные группы…

Надо заметить, оперативные действия в азиатской глубинке — сущая мука, уже по той простой причине, что людей, худо-бедно изъясняющихся на русском, тут единицы, а квалифицированных переводчиков в самой группе тоже было всего-ничего — Баев да Субботский.

Товарища Баева как человека, хорошо знакомого с местными обычаями, Корнев с десятком людей отрядил опрашивать население в районе городского рынка, мечети, беседовать с традиционно авторитетными старожилами. А Субботского собрался усадить переводить и писать протоколы допросов великого множества задержанных и подозреваемых. Надо отметить, что благодаря героическим усилиям сотрудников объединенных сил местного УГБ НКВД и специальной группы многочисленные подозрительные элементы под завязку заполнили подвал крепости, наскоро переоборудованный в импровизированную тюрьму.

Сам Алексей, как выяснилось, предпочитал торчать в палате у Прошкина и ругаться с доктором Борменталем. Ругаться — мягко сказано. Едва не дрались. Корневу разнимать пришлось. Конфликт сводился к следующему: Борменталь вознамерился снять с шеи Прошкина цепь с патроном. А Субботский, ссылаясь на какие-то древние исламские поверья, требовал цепь ни в коем случае не трогать. И даже утверждал, что если Прошкин до сих пор жив, то только благодаря этому амулету. Корневу было не до эзотерики, он махнул на цепь рукой — пусть, мол, остается, — а Лешу немедленно отправил в подвал, помогать: следователи зашивались без переводчика.

Хотя и сам доктор Борменталь, и фельдшер Хомичев непрерывно бодрствовали у постели больного, лучше Прошкину не становилось. Корнев и сам ночей не спал от переживаний, возлагая большие надежды на иностранные лекарства, которые привезли действительно быстро — всего через три дня.

То, что лекарства были иностранными, подтверждалось инструкцией — на чистом английском языке! Сам Борменталь — большой интеллигент, видите ли, — знал только французский и немецкий и попросил доверить перевод инструкции товарищу Баеву как хорошо знакомому с медицинской лексикой. Корнев согласился, вызвал Александра Дмитриевича. И уже через минуту горько пожалел об этом.

Из перевода стало ясно: чудодейственное лекарство изготовлено из самой обыкновенной плесени. Корнев был сильно разочарован, но, как материалист, продолжал полагаться на современную медицинскую науку. А вот Александр Дмитриевич, дочитав инструкцию, занял крайне радикальную позицию. Он был категорически против того, чтобы Прошкина кололи этим новомодным препаратом, и утверждал, что спасти больного можно только средствами народной медицины, и с этой благородной целью притащил из городишки двух оборванцев из местных, в высоких островерхих шапках, — на востоке таких называют дервишами. Как на подобную инициативу отреагировал доктор Борменталь, даже пересказывать нет надобности. Надо признать совершенно непредвзято: в разгоравшемся конфликте Саша занял конструктивную позицию, против обыкновения не рыдал и даже не орал, а с какой-то обреченной уверенностью попросил Корнева дать товарищу Прошкину хотя бы один шанс остаться среди живых. Для ритуала нужно буквально полчаса — за это время состояние Николая Павловича радикально не ухудшится.

Корнев от такой формулировки совершенно опешил… Потом здраво рассудил, что состоянию здоровья Прошкина уже мало что повредит, и согласился. Тем более что сам тяготевший ко всяким магическим действам больной, конечно, с радостью принял бы подобное решение руководства. Правда, пришлось запереть Борменталя — разбушевавшегося и грозившего пожаловаться на корневское самоуправство во все возможные и невозможные инстанции — в сарайчике рядом с территорией крепости.

Баев попросил всех, кроме больного, оставить палату. Корнев согласился, сам лично выпроводил Хомичева в ординаторскую, но на самотек сомнительного дела не пустил, а с полевым биноклем в руках взобрался на крышу соседнего крыла крепости — оттуда палату видно было не слишком-то хорошо, но достаточно, чтобы в критическую минуту отправить бойцов вмешаться.

Много перевидавшим на своем веку глазам Корнева предстало удивительное действо. Сам Саша нарядился в роскошно расшитый восточный халат, замотал голову узкой черной тряпкой и встал в изголовье кровати Прошкина, а два так называемых дервиша — в ногах, по противоположным сторонам спинки койки. И вот они все трое начали медленно и синхронно поворачиваться вокруг себя, потом кружиться все быстрее и быстрее — так быстро, что казались просто вращающимися веретенами гигантской неведомой машины, производившей магнетические импульсы, под воздействием которых тело Прошкина медленно и плавно отделилось от кровати и поплыло сперва вверх, а потом так же спокойно вернулось на место. В ту же секунду вращавшиеся резко упали на пол и замерли…

Корнев бегом побежал к палате — но все участники таинственного действа были живы и здоровы. Даже Прошкин выглядел повеселее: темные пятна на его коже исчезли, сыпь побледнела, воспаление на руке существенно уменьшилось, на щеках появилось подобие румянца, а еще час назад ледяные пальцы наполнились живым теплом… Улучшение состояния больного вынужден был признать даже доктор Борменталь, выпущенный из сарая под обещание примириться с незваными конкурентами.

Но пустовать сараю не пришлось: туда Владимир Митрофанович дальновидно распорядился запереть дервишей, чтобы потом долго не бегать в поисках виноватых, если Прошкину снова станет хуже.

Пока Борменталь и Корнев дивились улучшению состояния больного, Александр Дмитриевич отправился в сарай — вернуть дервишам халат и черную тряпку. Все. На этом история закончилась.

Точнее сказать, закончилась она для Александра Дмитриевича. Его больше никто не видел. Ни его, ни дервишей. Обеспокоенные тем, что Баев так долго остается в сарае, бойцы заглянули внутрь — там было пусто и тихо, только лежал на полу пустой и остывший роскошный шелковый халат…