Чтение онлайн

— Вы, ваше сиятельство, — ответил Ачибальд с нескрываемым презрением, — наиподлейший тип эгоиста: философствующий.

— Возможно, возможно, — Бендер нисколько не смутился. — Хотя я предпочел бы слово "эгоцентризм". Так или иначе, раз уж вы изволили разделить эгоистов на категории, то логично предположить, что и их противники — альтруисты тоже неоднородны. Некоторые из них, например, подбирают хич-хайкеров по зову души, другие — по приказу.

— Я не заметил. У меня было плохое настроение. Вы придираетесь к частностям. Таких как Робертс — миллионы, сотни миллионов. Решать проблемы каждого по отдельности, это, выражаясь в вашем стиле, — разгребать гору дерьма чайной ложечкой. Нужны кардинальные решения. Когда вы это поймете?!

— Ну да, взорвать, как вы выразились в моем стиле, гору дерьма, и все сразу окажутся в белых фраках.

— Не паясничайте!

— Видите ли, Арчибальд, давным-давно я выпросил у Людовика-Солнце его лозунг: "Государство — это я!" Можете наклеить мне ярлык анархиста или монархиста, но я действительно независимое государство со своей конституцией, территорией и валовым доходом.

— Территорией?! — деланно возмутился Спивак. — Это моя машина!

— Успокойтесь, — Остап даже не повернул головы. — Моя территория — это я сам… Континенты дрейфуют. Земля вертится вокруг Солнца. Светило носится вокруг центра Галактики. Галактика летит черт знает куда в глубины Вселенной. Почему же я — малюсенькое государство Остап Бендер — не могу переместиться на одну сотую световой секунды? — великий комбинатор победоносно взглянул на компаньона. Тот подавленно молчал.

Командор вздохнул.

— Не могу сказать, что быть государством очень приятно: ответственность большая. И если я когда-нибудь встречу государство побольше, с которым смогу договориться о честном распределении обязанностей, то я с удовольствием это сделаю. А пока… как говорил один знакомый лектор: "Что касается баранов, то таковые передвигаются стадами". Но я не хочу. Понимаете? Я — не хочу. Демонстрации, митинги, политпосиделки — это не для меня. Никогда, слышите, никогда Остап-Сулейман Бендер-бей не протягивал руки "за" и "против"! Все "за" и "против" я взвешиваю на одной чаше. Когда вы это поймете?!

Если я когда-либо возьму в руки оружие, то только в том случае, если лично я объявлю войну этому государству. Никто, слышите, никто не погонит меня в бой! Ни в последний, ни в решительный! Ни в обмотках по грязи, ни на вороном коне под знаменем: "Даешь Варшаву!" Не далее, как месяц назад я завоевал Варшаву. Во всяком случае, дети были без ума от моих фокусов с веревочкой. Красивые аллеи, чудесные кафе, прекрасные девушки. Хорош бы я был в компании барышни за уютным столиком и с винтовкой за спиной! А куда прикажете деть лошадь?!

— Привяжите на аллее, — огрызнулся Арчибальд.

— Ну да, чтобы охраняла тачанку с пулеметом и ароматизировала окрестности. И это вы называете меня эгоистом!

Навстречу "форду" несся гигантский плакат: "Белая Лошадь" — лучшее виски в мире!"

Пустыня кактусов сменилась песчаной пустыней, настоящей Сахарой, с полосатыми от теней или рябыми дюнами, но Сахарой американской: ее пересекала блестящая дорога с оазисами, где вместо верблюдов отдыхали автомобили, где не было пальм, а вместо источников текли бензиновые ручьи.

Глава 37.

Хуарец, округ Чи-Хуа-Хуа

Эль-Пасо, город на самом юге Техаса, воспринимается словно какой-то трюк. После неимоверной по величине пустыни, после бесконечных и безлюдных дорог, после молчания, нарушаемого только гулом мотора, вдруг — большой город, сразу сто тысяч человек, несколько сотен электрических вывесок, мужчины, одетые точь-в-точь как одеваются в Нью-Йорке или Чикаго, и девушки, раскрашенные так, словно рядом нет никакой пустыни, а весь материк заполнен кинематографами, маникюрными заведениями, закусочными и танцклассами.

Но ведь Остап только что проехал эту пустыню! Двигался по ней со скоростью шестидесяти миль в час, поддался ее очарованию и иногда бурчал себе под нос что-то вроде "пустыня внемлет богу". Но в Эль-Пасо о величии пустыни даже не думалось. Здесь занимались делами. Скрежетали автоматические кассы и счетные машины, мигали рекламные огни, и радио тяжело ворковало, как голубь, которому подпалили хвост.

Оставив машину на стоянке и подкрепившись в ресторане толстенькими кусочками мяса, называвшимися "беби-биф", компаньоны пошли пешком в Мексику. Она находилась тут же, в двухстах метрах, на окраине Эль-Пасо. Надо было только перейти мост через полузасохшую в это время года Рио-Гранде, а там была уже Мексика — город Хуарец.

Арчибальд вдруг вспомнил, что забыл удостоверение в машине и, сказав, что догонит Остапа на том берегу, пошел обратно к стоянке. "Подстраховывается, гнида. Собирается возвращаться один", — подумал Бендер.

Близость Мексики давала себя чувствовать удручающим эвакозапахом — не то карболки, не то формалина, — которым было все пропитано в небольшом помещении пограничников. Иммиграционный чиновник, перекладывая сигару из одного угла рта в другой, долго рассматривал паспорт Остапа. Все было продумано и просчитано, но идти в Мексику вдруг расхотелось. Подозрительность чиновника вселяла некоторую надежду.

Но тот неожиданно оказался доброжелателен. Так же неожиданно такой чиновник может оказаться придирчивым. У них никогда не разберешь! Профессия эта, как видно, всецело построена на эмоциях, настроениях и тому подобных неуловимых оттенках. На всякий случай Остап спросил, а не получится ли так, что по возвращении из Мексики в Соединенные Штаты ему скажут, что правительство Соединенных Штатов Америки считает долг гостеприимства выполненным и больше не настаивает на том, чтобы он был его гостем. В ответ чиновник разразился громкой речью, из которой явствовало, что русский джентльмен из Парижа может совершенно безбоязненно идти в Мексику. Виза сохранит свою силу. Русскому джентльмену совершенно не надо об этом беспокоиться. После этого он вышел вместе с Остапом на мост и сказал человеку, сидевшему в контрольной будке:

— Это русский джентльмен из Парижа. Он идет в Мексику. Пропустите его.

Все же Остап спросил, будет ли его покровитель здесь, когда он будет возвращаться в Соединенные Штаты.

— Да, да, — ответил чиновник, — я буду здесь весь день. Пусть русский джентльмен ни о чем не тревожится. Я буду здесь и впущу его назад в Соединенные Штаты.

Идти в Мексику по-прежнему не хотелось. Командор собирался уже спросить, сможет ли он вернуться в том случае, если к вечеру между Североамериканскими Соединенными Штатами и Мексикой разразится война, когда взгляд его упал на газету, лежавшую на столике в будке таможенника: "128 граждан Окла-сити записались на латинские курсы миссис Робертс", "Денег хватит на операцию в клинике Йохансона", "Америка не любит давать милостыню, она дает шанс".

В голову сразу пришли понятные и приятные мысли. "Дурак ты, Арчибальд", — громко сказал Остап и пошел по мосту.

На мексиканской стороне моста тоже находился пограничный пункт, но там никого ни о чем не спрашивали. Возле будки стоял, правда, шафраннолицый мужчина, одетый в ослепительный мундир цвета темного хаки, с золотыми кантиками. Но на лице у мексиканского пограничника было начертано полнейшее презрение к возложенным на него обязанностям. На лице у него было начертано следующее: "Да, горькая судьбина вынудила меня носить этот красивый мундир, но я не стану пачкать свои изящные руки, контролируя какие-то грязные бумажки. Нет, этого вы не дождетесь от благородного Хуана-Фердинанда-Христофора Колбахоса!"