Кавказские новеллы
Шрифт:
Дзерасса радостно сказала маме, что она ответила на все три вопроса. С тех пор мать ночами сходит с ума – на какие вопросы ответила её умница дочка, всякий раз мучительно думая, быть может, они таили какую-то разгадку.
Но это лишь добавляет боли, ибо подготовленность кровавого плана ей все равно не удалось бы устранить, даже если бы побежала на трассу и упала под колеса автомашин, в которых ехали посланцы смерти.
И новый вопрос – чья пуля, с какой стороны сразила Дзерассу, составляет суть второго пожизненного вопроса, ещё более мучительного.
Её девочка скользнула в ворота, которые вскоре материализовались и стали вратами в Город Ангелов, где все могилы одинаковые, с них смотрят школьники, шеренгой вошедшие туда, куда вошла и юная Дзерасса.
О том, что ещё один наш друг вынес на собственных руках сгоревшее тело маленького внука, я ни тогда, ни спустя много месяцев не знала.
Пока длился мой шок от событий родного города, я в него не приезжала, по слабости духа. Друзья из газеты присылали мне её во Владикавказ, я прочитывала о характерах и судьбах, способностях и талантах, мечтах и стремлениях тех, у кого всё это уже раз и навсегда было отнято.
Бесланские газетчицы, как профессиональные плакальщицы, писали, раздирая всем сердца, а все добросовестно прочитывали, страдали и плакали. Это производило сверхтяжелое впечатление, но это было данью живых мёртвым, и через это нужно было пройти.
Вновь и вновь мы вбирали в сознание свою трагедию, словно она была нашей общественной кармой, хотя так оно и было. Любой из нас в крошечной республике мог оказаться на месте погибших и потому должен был поступать так, как хотел бы, чтобы поступали сограждане.
И Владимир, особо гуманный к пишущим моим собратьям, делал то, что редко кто делает. Он спасал нас, творческих, и, на его взгляд, одарённых, от униженных просьб о деньгах на это невинное дело; так и была издана моя первая книга «Кавказ, мой Кавказ!».
Пообещав, он не солгал и не спрятался – редчайший случай в практике российской благотворительности: те, кто понимает, денег не имеет, а те, кто имеет их, никогда не поймет, говорят, легко спустит миллионы, но не даст на такое дело. При этом никогда не скажет «нет», будет, как уж, извиваться и изворачиваться, но не сделает обещанного, пока проситель не отвернётся сам от своей просьбы, как от чего-то гадливого, унизительного.
А информация о его страшном горе обходила меня, словно ускользала!
Ту статью я обнаружила в поезде по дороге в Москву, кто-то из друзей, вероятно, на вокзале положил мне в сумку. Она содержала тоскующий разговор деда с ушедшим маленьким внуком, который был назван в его честь.
Всю дорогу после этого я вновь испытывала «бесланский синдром». Кроме того, меня мучило то, что в тяжелейшем горе, когда искренние слова сочувствия воспринимаются как плечо друга, я не смогла выразить свое соболезнование ни Владимиру, ни его семье. И нелепо объяснять, что не могла ни писать, ни говорить о пережитом, пока длился шок, а у других – не так ли.
Вернувшись в Москву, я вскоре увидела во сне двенадцатилетнего мальчика в образе ангела, одетого по всем правилам в белое. С полным ощущением реальности происходящего я знала, кто он, хотя никогда прежде не видела.
Мальчик-ангел увел меня за руку от края пропасти.
В том сне я чувствовала, как мне становится легко оттого, что, оказывается, совсем и не нужно было говорить с Владимиром о его страшной потере, потому что мальчик жив!
Через несколько дней мне стало ясно, что сон говорил о реальной опасности для моей жизни. Я могла сгореть в пожаре, случившемся у меня: пожарные приехали без воды, отправились заправляться, пока моя комната горела. Но огонь по деревянным перекрытиям никуда не перешёл, ожоги на моем лице, к удивлению врачей, через неделю бесследно исчезли, всё материальное, что сгорело, вернулось улучшенным.
Я вынесла из своей ситуации, что сны бывают точками соприкосновения двух миров.
А потом мне случайно встретилась Нелли Кабисты, которая рассказала, что тоже видела ушедших бесланских детей, их был целый класс.
Старшая её сестра умерла незадолго до теракта, и Нелли, очень привязанная к ней, ежедневно приходила к её осиротевшим детям.
В том ужасном сентябре, укладывая девятилетнего мальчика спать и целуя в лоб, Нелли сказала: «Спи, во сне к тебе придет мама и расскажет сказку».
К её удивлению, ребенок серьезно ответил:
– Нет, маме сейчас некогда, она занята детьми из Беслана.
Этот необычный ребенок научился говорить поздно, однако, на тот момент, когда происходил наш разговор с Нелли, был уже пятиклассником и умел легко запомнить по прочтении любую статью энциклопедии.
Накануне второй годовщины смерти сестры Нэлли плакала и молила Бога дать хоть на мгновение увидеть её, понимая всю абсурдность своей просьбы.
Однако той же ночью ей приснился сон, в котором она долго пробиралась сквозь темноту, наконец, увидела свет и вошла… в самый настоящий класс, где за партами сидели дети.
Узнав в учительнице сестру, она хотела броситься к ней, но та жестом предостерегла её от этого.
Сестра объяснила, что эти дети – бесланские жертвы теракта, ответила на все вопросы Нелли и дала наставление, как идти дальше – не отвлекаясь ни на что, не оборачиваясь, не заговаривая ни с кем.
Нелли вышла к свету, проснувшись, запомнила свой сон до мельчайших подробностей, мне передала его как своё откровение.
Дочь тогдашнего редактора бесланской газеты в спортзале находилась рядом с моей подругой Лидией.
В то первое сентябрьское утро ей отчего-то очень не хотелось вставать и идти в школу, причём, она могла найти массу причин не идти, и, главное, в редакционном фото архиве было достаточно снимков с таких торжественных линеек в той же школе.
Но чувство долга всё же вынудило появиться перед линейкой, где она, как и другие, ничего не понимала, когда всю радостную толпу стали загонять в школьный спортивный зал.
Странным образом, но девушку в расцвете лет и красоты незадолго до случившегося начинает занимать философская сущность смерти, и она принимается читать одного за другим древних и поздних философов.
В результате всего освоенного она пришла к выводу, что смерти не надо бояться, к этому великому переходу надо готовить себя нравственно. Смерть и есть самое великое событие жизни.
Как только её схватили, отняли фотокамеру и затолкали в спортзал, она увидела то самое окно, которое видела накануне, и даже не во сне, а наяву, каким-то внутренним видением.
Она его узнала и побежала к нему, и все три дня её существование было связано с тем окном. В первое время она сидела под ним, делая попытки забраться на подоконник, но моя подруга удерживала её, боясь, если наши начнут штурм, она станет первой жертвой.