Чтение онлайн

Если бы мама была жива…. Она бы обязательно рассказала ей о том, что ждет ребенка. И если бы нашелся хоть один человек на свете, который сказал бы ей — мы справимся, не губи его, не бери грех на душу, возможно, все было бы иначе. Маринка корила себя за это постоянно. И не было дня когда бы она не думала о том, что убить дитя любви страшнее вдвойне. И смерть отца мгновенно связалась у нее с собственной виной.

Отец любил ее и гордился ею. И ему нравилось, когда ею восхищались другие. Кто как умел — кто словами, кто взглядами. Но только восхищались, как в музее. Отдавать ее он никому, похоже, и не собирался. И Маринка своим женским чутьем угадывала грань, за которую откровенность с отцом могла бы испортить жизнь обоим. Стоило ей лишь заговорить по простоте душевной о предмете всех своих дум, она тут же чувствовала, как у отца все равно, что забрало падает. И Маринка старалась его не огорчать. Она для себя объясняла это довольно просто — ей казалось, что это отцовская ревность. И будь на месте Мишки кто угодно другой, реакция осталась бы той же. Сейчас же Марине казалось, что зря она отцу ничего не говорила. И теперь уже никогда не скажет. А значит, никогда и не узнает, что же он думал на самом деле. И от этой безисходности ей стало горше горького. Ведь смерть страшна не сама по себе, а потому только, что «больше никогда»…

И она опять подумала о Мишке. Потому что слишком часто думала о нем именно так: «Больше никогда». А ведь он жив. И значит, никто не может пока подводить итоги. И значит, еще все возможно. Просто теоретически. Ведь он-то жив…И она вдруг совершенно непозволительно стала представлять себе, что это Мишки нет на свете. Потому что для нее-то как раз он должен был умереть. И когда она это представила, то отчетливо поняла, что к этой потери она не готова, потому что очень многое еще хочет понять. Удивилась как-то отстраненно отсутствию в себе подобающей гордости и презрения к нему. И поняла, что не верит, что он от нее отказался. Просто НЕ ВЕРИТ. Она никогда не признавалась себе даже в мыслях, что он ее предал. Она готова была допустить, что он ее не любит. Но на нелюбовь право имеет каждый. А на предательство — нет. И сердце ее опять отозвалось болью. Ей вдруг стало мучительно стыдно оттого, что к Мишкиной смерти она, значит, не готова, а к отцовской, получается, была готова?

Она попыталась сосредоточиться. И отогнать ненужные сейчас, некчемные мыслишки. Но мысли об отчем доме почему-то не желали просееваться сквозь сито и делиться на достойные и недостойные. Любовь, которой она дышала почти два последних года в родном городе насквозь пропитала все ее воспоминания.

……Стюардесса протягивала ей коробочку с обедом. Она отказалась одним кивком головы. «Отдайте лучше мне, девушка! А то ведь пропадет добро. А мне еще неизвестно когда есть придется» — занудил сосед. «Да берите, ради Бога» — сказала Маринка. «А я Вам булочку отдам, хотите? Вам не повредит. А то ремнем пристегивать почти некого…» «Считайте, что здесь никто и не сидит» — ответила Маринка веско и поставила точку в разговоре убедительным взглядом. Мужик хмыкнул и принялся за свою двойную порцию….

К концу года, проведенного в Москве, она уже научилась думать обо всем, что произошло в ее жизни, спокойно. Она даже сделала кое-какие выводы, но они были еще достаточно наивны. Нечто вроде «больше никого никогда не полюблю». Но главное достижение заключалось в том, что она запретила себе думать о своем несчатье.

А сейчас все шлюзы воспоминаний были открыты. И вместе с мыслями об отце оттуда понесся Мишка. Она вспоминала, как отец привинтил на раму своего велосипеда маленькое седлышко и катал ее, усадив перед собой. Как они попали передним колесом в какую-то рытвину и она чуть не перелетела через руль. А он ее поймал. А было это возле того места на дороге, где они любили потом останавливаться на машине с Мишкой. И каждая такая остановка была для нее, как ступенька, по которой она восходила к зениту их отношений. К зениту, которого так и не случилось.

Она настраивалась на то, что они будут вместе всю жизнь. И поэтому не спешила. Не спешила урвать у этой любви все, что бы завтра уже ни о чем не жалеть. Маринка была человеком, способным не сойти и с длинной дистанции. Стайеру всегда тяжелее, чем спринтеру. И сорвала она свою финишную ленточку еще только разгоняясь. Да сама того не заметила.

Она любила на Мишку просто смотреть. Смотреть и любить. Это неправда, что женщины любят ушами. Ничего такого Мишка ей и не рассказывал. Да, конечно, лилась из его магнитофона обещающая золотые горы музыка. Был Мишка с музыкальным сопровождением. Но слов он ей особых не говорил. Стихов не писал. Ей казалось, что у него на лице все написано. В глазах. И все его будущие подвиги после юридического она сочиняла себе сама. И видела в нем героя. А отцовская «семерка» была ему к лицу, как голубенькое платье было к лицу Маринке. А что может быть проще, чем уставиться на парня пока он ведет автомобиль. Он-то ведь смотрит на дорогу. Правда, иногда он пугал ее тем, что тоже смотрел ей в глаза, а мимо пролетали встречные машины. И Маринка лупасила его по плечу шутя, и говорила «На дорогу смотри, чертяка! Убьемся же! Ну, Мишка!». А он закрывался от нее рукой и хохотал. Ему не страшно было.

….. Облака под крылом самолета рассеялись. И видны были разноцветные, как мозайка поля, тоненькие ленточки рек. Россия. Громадные пространства. Маринка попыталась представить себе, где же она сейчас пролетает. И какое все таки немалое расстояние отделяет Москву от ее родного города. А люди всюду одинаковые, все пытаются достучаться друг до друга, как через стекло. Сытый сосед похрапывал рядом с ней. Вот так-то лучше, подумала она. Посмотрела на его красные большие руки, сложенные на животе и опять вспомнила Мишку….

А еще ей ужасно нравились его руки. На нее просто какие-то первобытные чувства накатывали, когда она на них смотрела. С сильной широкой ладонью, и пальцами, чуть расширяющимися в суставах, с мощным перплетением вен. Ей казалось, что это и есть рука ее мужчины. Такую руку и предлагают в придачу к сердцу. А приметила она это еще до того, как загляделась в его глаза.

Жарким школьным летом в колхозе имени Первой Пятилетки они вовсю насладились тем, что жили вдалеке от дома. Утром всех гнали на прополку, а потом начиналась жизнь. И как-то Маринка стала замечать, что на соседней грядке всегда оказывался Мишка. А потом он поранил руку об осколок стекла, неведомо как попавшего в жирный чернозем. И Маринка сама бросилась его спасать — заворачивать косынкой, которую сорвала со своей русой головы. Она заматывала, а у нее не очень-то получалось, потому что косынки для такой пустяковой царапины было явно многовато. И она начинала опять по-хитрее. А потом посмотрела ему прямо в глаза, что бы спросить не очень ли ему больно. И наткнулась на его смеющиеся глаза. И как-то мир слегка накренился и скорость вращения Земли вокруг собственной оси изменилась. Это она поняла, потому что почувствовала себя в этот момент, как на громадных качелях.

И Маринка тогда еще подумала, как странно — не видела человека, и вдруг увидела. Как дар открылся.

А на Мишку все девчонки глядели. Он просто старше им казался. Все мальчишки ровесники еще никакие, а он уже похож. Разбираться в деталях не было желания. Он и сам был нагловат и самоуверенн. Да и на машинах, пусть и отцовских никто из его ровесников не разъезжал. Но Маринка на это внимания не обращала. Ведь она его просто вдруг увидела.

Немудрено было увидеть, потому что он все время был рядом. Вылезаешь на поле из грузовика — вот Мишка ей руки протягивает. Пойдешь воды напиться из колонки, закроешь глаза и обязательно столкнешься лбом с Мишкой. А вечером, танцуя под ритмы Запада, она точно знала, что на медленный она пойдет с ним. И даже не было в этом ни грамма неизвестности — меня пригласит или нет. Упадешь с девчонками в стог — и тут же в еще не подсохшей траве пальцы ее встретятся с Мишкиными… И жизнь ее от этого наполнилась таким смыслом. А сердце так громко стучало в горле, когда день сменялся днем, а это навождение не проходило. И только размытые очертания этой истории вырисовывались все отчетливей. Сначала она думала, что заметно это только ей. Но оказалось, что к концу колхозной смены все их уже привыкли воспринимать вместе. «Твой идет»- говорили ей подружки. И она переполнялась гордости за то, что он «ее», а она «его». И не замечала, что она для него тоже нечто дополняющее удачный ряд машина, магнитофон, джинсы и сигареты. Все только самое лучшее. Да он и сам этого не замечал.

И тогда случилась одна история, после которой Маринка уже смотрела на Мишку только с восхищением. Вечером учителя всегда делали попытку загнать их всех спать. Никто не хотел нажить себе проблем с рано повзрослевшими девятиклассниками. Иногда они с Мишкой договаривались, и он тихонько скребся в окошко, рядом с которым стояла Маринкина кровать. И она тихонечко, на цыпочках выскальзывала в темноту. Ночи были теплые, звездные. Чуть отойди от бараков и поле. А там свежескошенные стога благоухают разогретые за день солнцем. Там они в первый раз и поцеловались. И первый Маринкин поцелуй пах сеном и сверкал звездой. Еще и поэтому промышленно-индустриальные поцелуи, которые пытались навязать ей в Москве не шли ни в какое сравнение с теми.

Надолго уходить из бараков было нельзя. Тридцатилетний физрук Сергей Алексеевич, как заводной ходил всю ночь, и каждые два часа его темнеющая фигура появлялась в дверном проеме. И каждый раз кто-то из девчонок ужасно его пугался. Но он прекрасно знал чего ищет. Маринка уже давно заметила, что он на нее все поглядывает. И мрачнеет. И только на утренней пробежке вокруг бараков ставит ее всем в пример. А Мишка его раздражал. И она за это физрука недолюбливала. К концу смены мальчишки совсем осмелели и пробирались посидеть поболтать прямо к девчонкам на кровати. А когда Сергей Алексеевич приближался, тот кто на шухере всех предупреждал. И мальчишки падали девчонкам под кровати. Зайдет этот страшный ночной гость, а в комнате тишина. Постоит-постоит и выйдет в темноту.

Но только однажды было так, что Мишка один пробрался к Маринкиной койке и присел на краешек. А предупредить его было некому. И нырнул он под кровать только тогда, когда Сергей Алексеевич уже стоял в дверях. Потом, он как сомнамбула медленно подошел к Маринкиной кровати, встал вплотную. Маринка изо всех сил делала вид, что спит. И тут Сергей размахнулся ногой и со всей силы двинул ею под кровать. И вышел. И тишину ничто не нарушило. И только на следующий день Мишка все время держался за бок и морщился. А Маринка любила его за то, что он ради нее перенес. И готова была отдать ему взамен все, что угодно. И он взял.