Чтение онлайн

— Что ты, братику, дурману наелся? — спросил проснувшийся от боли запорожец, стараясь высвободить чупрыну.

— Причаливай! — командует Шевчик, попрежнему принимая соседа за вражью галеру.

— Да ну ж бо, пусти!

— Кого пустить? — в свою очередь спрашивает очнувшийся после полученного тумака Шевчик.

— Чуприну мою пусти!..

Шевчик протер глаза, плюнул с досадой и, разобрав, наконец, в чем дело, оставил чуприну своего приятеля в покое, после чего тот мирно уснул. Но Шевчику уже не спалось. Он ворочался с боку на бок и решил выглянуть в оконце, чтобы сообразить, долго ли до рассвета. Посмотрел казак на улицу и глазам своим не поверил.

— Что за оказия!.. Неужели я так сильно выполоскал усы горилкой, что мне и наяву турки мерещатся? — удивился он, и чтоб убедиться, что это не сон, не фантазия, он сам дернул себя за чуприну.

— Нет, не сон это, а настоящее войско, свалившееся будто с неба на Сечь. Да это вражьи янычары… Чего же они, однако, стоят? Как это они могли обойти стражу?.. Да сколько их!.. настоящая саранча…

Шевчик перекрестился и начал осторожно будить товарищей. Спросонья никто не хотел верить страшной правде, но стоило взглянуть в оконную щель, — и сомнениям уже не было места.

— Пропали наши головоньки! Пропала славная Сечь! — сказал один казак, отходя от оконца.

— Что будет, то будет, а будет то, что Бог даст! — заметил куренной атаман и отдал приказ поскорей заряжать ружья.

По его совету лучшие стрелки заняли места у окошек. А остальные товарищи должны были заряжать оружие и подавать им. Царившая в Сечи тишина ночи вдруг была нарушена громом, выстрелов, и темноту ночи прорезали ружейные огни. Грохот выстрелов разбудил остальные мирно спавшие курени, и сечевые улицы потонули в клубах густого дыма. Молнии выстрелов прорезывали мрак ночи, освещая на мгновенье груды мертвых тел. Ужас охватил турецкое войско. Янычары почувствовали себя в западне и вскоре превратились в испуганное, бессмысленное стадо. Они метались из стороны в сторону, но теснота мешала им пускать в ход оружие. Спотыкаясь и падая, они давили и топтали своих же товарищей, оглашавших воздух стонами и мольбами о пощаде. А жестокий, убийственный огонь не прекращался, и весь остров дрожал от грохота несмолкаемой пальбы.

Вскоре толпы янычар начали редеть.

— До ручного бою! — крикнули куренные атаманы, и запорожцы, схватившись за сабли, высыпали из куреней.

Пошла рукопашная схватка, да какая!.. Озлобленные сечевики не знали уже милосердия и били беспощадно. Только к утру окончилось это побоище, и из пятнадцати тысяч янычар немногим лишь удалось выбраться из Сечи и добежать до ханской ставки.

Хан ждал приятных вестей. Он несколько раз повторял строгий наказ мурзам, агам и окружавшим его беям, чтобы от Сечи и следа не осталось.

— Это воля султана, — добавлял он в подкрепление своих слов.

Приближенные с низкими поклонами клялись в точности исполнить волю своих повелителей и только выражали сожаление, что не на их долю выпала честь истреблять Сечь.

Но вот появились раненые янычары, последние остатки славного турецкого войска. Их донесениям не хотели верить сначала, не решились даже передать чудовищную весть хану.

Однако новые группы беглецов убили последнюю искру надежды. Хану пришлось не добивать убегающих запорожцев, а самому подумать о безопасности, так как, пожалуй, победители, окрыленные успехом, захотят одним ударом расправиться и с вероломной ордой.

Крымцы, прихватив уцелевших янычар, повернули домой. Они вихрем мчались по снежной дороге, не щадя ни людей, ни лошадей. На отставших никто не обращал внимания, и по всему пути крымского хана валялись павшие лошади и трупы окоченевших татар.

Хан чувствовал себя уничтоженным, убитым. Какой отчет представить теперь султану? Где доверенное ему войско?..

Взошло солнце, но не такое ласковое и радостное, как вчера. Сегодня оно казалось ярким, багровым кружком, среди светлого неба, будто отражая пролитую человеческую кровь. Увидев какие страшные дела совершаются на земле, солнце закрылось Бог весть откуда прилетевшими тучами, и день настал хмурый и угрюмый.

Отслужив торжественное молебствие в сечевой церкви, казачество начало гулять по куреням, торжествуя победу и справляя поминки по убитым товарищами. Груды вражеских тел никого не смущали. То были суровые, жестокие времена. Никому не пришло в голову, что у этих безгласных врагов есть и своя родина, и свой домашний очаг, и милые, близкие сердцу люди, поджидающие возвращения воинов, ушедших по воле султана в чужую сторону, никто не подумал о бедных матерях, живущих мыслью о свидании с сыном, об оставленных женах и детях. А между тем, наверно, многие из свирепых по виду янычар в свой последний, предсмертный час шептали не проклятья, а имена покинутых близких сердцу людей, с которыми им не придется уж встретиться никогда… Дикая воля дикого человека послала их на смерть и они умерли. Целый день Сечь праздновала чудесное избавление от опасности, на следующее утро, лишь только забрезжил зимний рассвет, как загудели котлы, — это ударили на раду. Нужно было обсудить, как очистить Сечь от убитых янычар.

— Сжечь их, сжечь, по басурманскому обычаю! — кричали одни.

— У вас, верно, дров много припасено — возражали другие. — Стоит тратить дерево на эту погань!.. Повыволакивать их в степь, а воронье знает свое дело и живо распорядится с ними…

— Волки помогут…

— Лучше закопать, — советовали третьи.

— Как же, держи карман! — слышались возражения. — Кто это станет для них землю копать?..

— Верно, братцы-товарищи! Верно говорите! — возвысил голос кошевой атаман Иван Сирко. — Не нужно нам ни дров переводить, ни зверье дразнить, ни мерзлую землю копать… Отдадим их днепровским глубинам и быстринам… Старый Днепр все устроит, как следует, как лучше. Он умчит их в синее море, а волны пусть несут их хоть до самого Стамбула, к султану в гости.

Мысль кошевого встретила общее сочувствие, и казаки сейчас же отправились к Днепру рубить полыньи. В это время другие приготовляли арканы… Работа кипела.

Когда среди Днепра были вырублены огромные полыньи, работавшие на льду казаки доложили атаманам, что все готово, и стали по приказу кошевого стягивать арканами смерзшиеся тела янычар на лед. Эта страшная работа заняла полтора дня. Очистив затем сечевые улицы и переулки от следов бойни, казаки приступили к дележу добычи, состоявшей преимущественно из оружия янычар.

В толпе стоял и Микола Кавун, указавши янычарам путь к сечевым куреням. Обрадованные удачей, товарищи не спросили его, каким образом он один уцелел из всей стражи. Куренный атаман протянул ему ятаган дамасской стали и кривой кинжал, в дорогих кожаных ножнах.

Кавун дрожащей рукой взял оружие и, опустив глаза в землю, отошел прочь.

— Ну, и добрая штука досталась тебе братику! — говорили ему окружавшие казаки.

Кавун посмотрел на них исподлобья и побрел к своему куреню но, заглянув в дверь, и увидя торжествующих товарищей, он не вошел в курень, а направился в сторону, подальше от людных мест. Бессознательно, помимо своей воли, он очутился у дубового частокола и долго смотрел на ту калитку, которую он изменнически открыл и указал янычарам.

Еще недавно, во время святочных гулянок, Микола Кавун был одним из самых веселых членов своего куреня. Он и плясал до упаду, и джигитовал, и лазал на столбы за призами, вызывая своими шутками-прибаутками дружный, раскатистый смех, любо-дорого было смотреть на этого расходившегося молодца. А сегодня, сегодня его трудно было узнать…

Он просто постарел за последние двое суток и выглядел человеком, вынесшим на своих плечах тяжкое неотвратимое горе.

Он сам не понимал, что с ним делается. Вот и дорогой ятаган, полученный во время дележки, казался ему вдруг тяжелым, до того тяжелым, что он бросил его в снег, как вещь никуда не годную, служащую лишней обузой.