Казацкие были дедушки Григория Мироныча
Шрифт:
Но вот надвигается туча, черная тяжелая туча, сразу превращающая ясный день в ночь. Края тучи болтаются как изорваные лохмотья… Кошевой видит смену дня тьмою и в той тьме различает и самого себя… Он едет на своем любимом коне; в руке у него блестит гетманская булава. Новый гетман привстал на стременах, оглянулся и заметил, что туча опустилась к самой земле, хотя продолжает подвигаться вперед. И вдруг из угрюмой, мрачной тучи выделяются отряды всадников, полчища пехотинцев; уже слышится скрип арб и ржание коней… За новым гетманом движутся запорожцы в своих алых черкесках, затем идут полудикие ногайцы, крымцы с зелеными распущенными знаменами, белогородская орда, стройные ряды турок, мелькают пики с конскими хвостами, целый лес пик…
— Куда идут они и что надо этим людям? — спрашивает Сирко.
— Мы идем на Украину! Нас ведёт новый гетман!.. — гремят в ответ голоса.
Сирко вздрогнул, из груди его вырвался стон, и он проснулся. Пурга на дворе бушевала попрежнему.
Сибирская зима казалась ссыльным бесконечной. Порой в душу начинало закрадываться холодное, тупое отчаяние. Мысль работала вяло, черный полог ночи закрыл грядущее, настоящее проходило в каком-то полусне, и только воспоминания о прошлом являлись светлыми маяками, озарявшими утомительный жизненный путь.
В душу заползла мучительная, гложущая тоска по родине. Чтобы убить время, украинцы в тихую погоду выходили на охоту. Зверья всякого кругом было вдоволь; но не тешила ссыльных и охотничья удача..
Когда они скользили на лыжах по снежной равнине, залитой лунным светом, или всматривались в багровый горизонт, где вспыхивали огненные снопы начинающегося северного Сияния, им становилось норой жутко, и в такие минуты возврат на родину представлялся напрасной, несбыточной мечтой.
А земля, между тем, совершала свой обычный путь, и время незаметно подвигалось вперед. Затишье менялось ветрами, бурями, пургой. Но вот и зиме пробил последний час. Все чаще и чаще стало выглядывать солнышко. Мороз стоял еще крепкий, но чувствовалось, что это его последние угрозы; за долгую зиму старина обессилел порядком.
— Пане-атамане, благословите в дальнюю дорогу! — обратился однажды Грибович к Сирку.
— Блогослови тебя Боже, на все доброе!
— А вы, пане-атамане?
— Я подожду своей воли.
Грибович потупился и стоял, переминаясь с ноги на ногу.
— Прикажите, пане-атамане, войску низовому от вас поклон отдать? — спросил тихо есаул.
— Да, да, я хотел просить тебя об этом… Поклонись низенько славной Сечи и её храброму лыцарству… Скажи, что и я здесь долго не засижусь, только не настало еще мое время…
— Теперь, пане-атамане, у нас весна, и синий Днепр разлился, как море… Уже и журавли вернулись, и аист сел в старое гнездо… Теперь как раз черешня расцветает…
— Рай, только далекий, далекий! — со вздохом произнес кошевой.
Целый вечер провели они в воспоминаниях о милой сердцу родине, а утром, перед самой зарей есаул бежал, увезя с собой письмо кошевого к покинутым друзьям.
Друзья кошевого атамана, томящегося в Сибири, между тем не дремали. Запорожцы слали письма влиятельным боярам, умоляя их заступиться за пострадавшего без вины воина. В этих письмах они откровенно признавали его огромное значение для войска. Старшина сечевая прямо заявляла: «Басурманы, слыша что в войске запорожском Ивана Сирка, страшного Крыму промышленника и счастливого победителя, который их всегда поражал и побивал и христиан из неволи освобождал, нет, — радуются и над нами промышляют».
Но не мольбы запорожцев вернули из Сибири опального атамана. В это время случилось другое событие, заставившее встрепенуться весь христианский мир, заставившее Россию и Польшу забыть взаимные неудовольствия и раздоры и протянуть друг другу по-братски руку помощи. Событие это было вторжением трехсоттысячной турецкой армии в Подолию, разгромившей Каменец и угрожавшей предать огню и мечу древний Киев. Клевета, злоба и зависть, в виду надвигающейся грозы, должны были притихнуть и прикусить свои поганые языки. Обстоятельства требовали не интриганов и блюдолизов, а воинов, опытных воинов, прошедших суровую школу. Явилась необходимость прибегнуть к услугам храбрых сечевиков. А раз уж кликнули орлиную стаю, то как же не призвать и старого, поседевшего в битвах батька казацкого — Сирка…
Не успел отцвесть май, не успел июль позолотить плодоносные украинские нивы и рассыпать пригоршни ярких, душистых цветов среди сочных, густых трав, как в Сечи произошло великое торжество.
Давно уже сечевые колокола не гудели так торжественно и радостно, давно уже казацкие гарматы не оглашали днепровские берега таким величавым грохотом, давно в Сечи не было такого ликования и веселья.
Отчего же в этот ясный, летний день день сердца запорожцев переполнились такой радостью?.. Отчего так торжественно гудит колокольня? Почему так величаво грохочут гарматы?.. Почему запорожцы обнимают друг друга, как в Светлое Христово Воскресенье?.. Сегодня, после долгой разлуки, Запорожская Сечь увидела своего «батька», своего любимого атамана — Ивана Сирко. И кажется запорожцам, что сегодня и солнце светит ярче, и веселей шумят днепровские волны, несущие радостную весть по белу свету до самого синего моря.
Гуляет Запорожье, так гуляет, что весь остров дрожит от казацкого трепака.
Глава III. Святой отец
По лютует мороз недельку-другую, а потом, смотришь, и нет его — скроется, и след пропал! Дедушка говаривал, что мороз убегает в лесную чащу, где у него есть роскошный дворец, сложенный из прозрачных льдинок. Среди дворца стоить белая, пушистая постель… Когда мороз отправляется на отдых, то белые тучи спешат прикрыть старца новым мягким пологом, сотканным из блестящих снежинок. Сосны и ели стоят на страже, а буря поет колыбельную песню.
Пока мороз отдыхает, отдыхает и земля, и люди, и птицы. Солнышко уж не смотрит безучастно и не кажется красным кружком, оно начинает улыбаться своей обычной, теплой улыбкой. Со стрехи, с темных ветвей деревьев, с щетинистых кустов беззвучно надают хрустальные капли, и к полудню возле хат и стволов блестят лужицы, наполненные талым снегом.
Глупые воробышки воображают, что пахнуло настоящим теплом, что вблизи покрытых снежным саваном нолей неслышными стопами бродит красавица- весна, и спешат приветствовать прекрасную гостью веселым писком и гамом, нарочито собираясь в стаи.
Но повернет солнце к закату, сорвется резвый ветер, — и конец воробьиной радости! Образовавшиеся за день проталины затягиваются льдистой корочкой; с соломенной стрехи к ночи свешиваются сосульки, а бедные черные ветви покрываются тяжелой ледяной корой и в бессилии свешиваются к земле. Они жалобно постукивают, хрустят и с сухим треском валятся вниз.
— Мороз покинул свое пушистое ложе, — говорит Дедушка. — Слышите как он тяжело ступает по мерзлой земле? Ну, и добрая же будет гололедица! О, теперь надо беречь затылки!..
Дед ворчал, так как гололедица ломает ветки и портит деревья, но нас, мальчишек, блестящая ледяная корочка только забавляла и веселила. Ну, разве не весело сбивать сосульки, скользить по замерзшим лужам и глядеть на улицу, где среди дороги усаживаются без всякого приглашения прохожие? Идет крестьянин или баба, идут чинно, солидно — и вдруг одна нога поднимается кверху, руки в сторону, шапка летит на землю, и человек сел на свой собственный кожух. Потеха!..