Чтение онлайн

— Будет тебе уже с пчелами своими возиться, — борщ простынет! — кричит, бывало, ему жена.

— Сейчас, сейчас! — донесется из-за плетня его голос, но борщ стынет, хозяйка сердится, а мужа нет, как нет. Нескоро выглянет из-за кустов бузины его голова. Придет, наконец, к обеду, жена и давай ему выговаривать, а он только добродушно улыбается в усы, да борщ похваливает, — знает, чем хозяйку задобрить. После обеда атаман снова шел в сад, отдохнуть часок на свежей травке.

Хата у Сирка была самая простая; но если бы вы заглянули на чистую половину, то увидели бы такие ковры, каких не было, может, и у важных магнатов, увидели бы вы и кубки, серебряные да золотые, и сабли в драгоценных ножнах, и ружья с золотой насечкой, и усеянные самоцветными камнями кинжалы. Оружие атаман любил и знал ему цену, но деньги вечно раздавал и запасов не делал.

Однажды, когда Сирко находился на хуторе, к нему прискакал, сломя голову, казак из Сечи. Дело было на заре. Атаман только что вылез из-под кожуха и шел к кринице умыться студеной водой. Гонец остановил коня у ворот и с низким наклоном почтительно приблизился к атаману.

— Здорово, братику! Что скажешь? — обратился: Сирко к казаку.

— Здоровы будьте, пан атаман! — отвечал гонец. — Меня старшина прислал к вашей милости. «Языка» (разведчика) поймали в степи. Говорят, орда по хозяйничала в Украине, пожгла села, много людей забрала в неволю и теперь спешит в Крым.

— Разбуди моих хлопцев, братику, а то они что-то долго не вылезают из-под своих кожухов, да вели им живо седлать, — сказал своим ровным, спокойным голосом Сирко и скрылся в хате.

Не успела разгореться заря, как он снова появился среди двора. Но это уже был не добродушный «дидусь» с пасеки, на которого жена покрикивает, — это был тот атаман, от которого трепещет орда и гордые крымские ханы побаиваются. Теперь на нем была алая черкеска, широчайшие синие шаровары с позументом, шапка с алым верхом, опушенная соболем, и желтые сафьяновые сапоги с серебряными подковами. Он глядел, как орел, озирающий с высоты безбрежное море степей.

Хлопец-джура подвел оседланного коня. В эту минуту на пороге хаты появилась жена. В глазах её светилась печаль: она знала, что надолго расстаётся с мужем, но хранила молчание, не смела выразить свою грусть. Роли переменились: перед ней стоял кошевой атаман славного войска запорожского.

Другой хлопец, помоложе, почтительно подал саблю и пистолеты. Опоясавшись и осмотрев оружие, атаман в один миг очутился в седле. Конь начал неистово грызть удила и бочком, вздрагивая и поднимая уши, метнулся к воротам. Сирко придержал его, осенил себя крестом и, не взглянув на домочадцев, толпившихся возле хозяйки, вихрем помчался вперед.

Весть о наездах татар на Украину с быстротой молнии облетела все курени, и Сечь загудела, как пчелиный рой. Все знали, что Сирко находится в кратковременной отлучке; но никто, конечно, не сомневался, что он явится немедленно. Сирко, подобно другим семейным запорожцам, отлучался в мирное время из Сечи отдохнуть после боевых трудов на своей пасеке в кругу семьи. Женщины не имели права появляться в Сечи, и большинство запорожцев были люди холостые, бессемейные.

Сирко подъехал к колокольне. Его окружили войсковые старшины и сейчас же ударили сбор на раду. Власть кошевого атамана была безгранична в походе, на войне, а в Сечи он должен был держать совет с товариществом, прежде чем предпринять какое-нибудь решение, могущее иметь серьезные последствия.

Загудели котлы, и только призывный звук разнесся по Сечи, как из всех улиц, закоулков и куреней показались запорожцы. Площадь наполнилась народом. Сирко выехал вперед.

— Любезные товарищи мои, славное войско низовое запорожское! Должен я к вам речь держать, — начал Сирко, обращаясь к собравшимся, — вести недобрые. Мы полагали, что крымский хан сдержит свое слово и не даст своевольничать орде, а вышло иначе. Снова татарская орда саранчой налетела в украинскую землю, произвела разорение огнём и мечом и увела в неволю многих единоверных братьев и сестер наших. Вы сами, любезные товарищи, знаете, как нам быть и что нам делать. Кони наши давно отдохнули, а молодцы-запорожцы заскучать уже успели без работы… Теперь «язык» сказывает, что орда спешит в обратный путь, и последний отдых имела у Черной могилы. С пленными и добычей они быстро идти не могут… Перережем им дорогу у «Трех криниц» да и подождем их там. Какое ваше решение будет, любезные товарищи, славного войска низового лыцари?

— В поход!.. На басурман! — загремела Сечь.

— Тогда не будем тратить золотого времени… Пусть молодцы седлают коней! Чем скорей мы поспеем к «Трем криницам», тем лучше.

Солнце не совершило еще и половины своего пути, а из Сечи уже выехал отряд под предводительством Сирка и направился в степь. Другой отряд должен был выйти вечером, когда уменьшится дневной зной.

Жарко в степи. Солнце палит немилосердно. Казаки предпочитали держать путь лучше по звёздам, чем ехать днем, изнуряя и людей, и животных. Но сегодня была слишком важная причина, заставившая их пуститься в путь в самый зной. Всякое промедление было бы на руку врагу. Пригретая солнцем степь будто притаилась и чего-то ждет. Умолкли миллионы насекомых, не слышно голосов птиц, даже ветер сложил свои резвые крылья и высокая ковыль застыла в раскаленном воздухе без движения.

После полудня на западе показалось серое облако; по мере приближения оно росло, темнело, то разрывалось на части, то вновь соединялось и клубилось, как дым. Высокая трава порой скрывала и коней, и всадников. Только острые пики сверкали на солнце, да пестрели древки, выкрашенные в два цвета — красный с черным.

— Не благословит ли, пан-атаман, молодцам привал сделать? — спросил есаул. — Кони притомились, — добавил он, снимая шапку.

— Дойдем до той высокой могилы, там и станем — ответил Сирко.

— Большая будет гроза! — говорили казаки.

— То-то и хорошо! — заметил атаман. — Жара спадет, а как ударит ливень да промочит землю, то и татарам трудно будет тащиться по степи.

Серое облако превратилось скоро в тучу, и не успели казаки приблизиться к могиле, как небо потемнело, солнце скрылось, и степь заволновалась, как взбаламученное море. Ветер крепнул, пригибая высокие травы до самой земли. Вдруг раздался такой громовой удар, будто свод небесный раскололся надвое и готов обрушиться на потемневшую степь. Вздрогнули кони, испуганно прижали уши и ускорили бег. Удары следовали друг за другом. Закружил ветер с неистовой силой и начался степной ливень. Дождь полил потоками, и сразу стало темно, будто на землю опустился вечер. Молнии бороздили небо и освещали, суровые лица запорожцев. Казаки в своих овечьих бурках спокойно пережидали грозу и только, по своему обыкновению, перебрасывались шуточками.

Степная гроза — самая ужасная гроза. Она налетает неожиданно, сопровождается ливнем, вихрем и такими громовыми раскатами, что только очень уж храброму человеку впору сохранить спокойствие в (том, хаосе разбушевавшихся стихий. Быстро налетает гроза в степи, быстро и проносится…

Татарский отряд возвращался с богатой добычей. Гнали гурты скота, табуны лошадей, вели целую толпу пленных. Измученные невольники, подгоняемые ременными бичами, еле передвигали ноги, но останавливаться не смели. Отставшим грозила смерть. Только очень юных пленников и самых ценных невольниц везли на арбах.

Гроза захватила татар на берегу оврага, прорытого вешними водами. Составив арбы в кружок, они тщетно пытались укрыться от ливня.

Господи, помилуй нас, грешных — шептали охваченные в неволю русские. Их измученные, усталые ноги, покрытые ранами, невыносимо горели, и потоки холодной, воды не могли освежить их.

— Мама, мама! — жалобно стонала девочка, при вязанная к седлу лошади.

Мать слышала вопли, но не могла приблизиться к ней, так как канат крепко прикрутил её к арбе. Да и что могла сказать мать в утешение своему несчастному ребенку!.. Их горе и их доля были одинаковы…