Чтение онлайн

— Знаю, что они говорили, — постепенно мрачнея, перебил Кушнир.

— Если знаете, нужно прислушиваться. Ребята дельные вещи советуют. Например, относительно активного обслуживания рабочих мест. Или, скажем, прекрасная идея: превратить кладовую в цеховое технологическое бюро, где будут решаться не только вопросы инструмента, оснастки, но и многие дела поважнее. По всему производственному циклу.

— Ну, конечно, вам не терпится вообще изменить этот цикл! — взорвался Кушнир. — Вы — революционер, прогрессист, авангардист или как там еще говорят на Западе? А начальник цеха преступно закостенелый консерватор. — Он помолчал и продолжал более сдержанным тоном. — Максим Петрович, поймите, не могу я поддержать вашу химерную идею о немедленном внедрении в цехе новой программной техники. Понимаю, это сейчас модно, все об этом кричат, но к таким поворотам мы практически не готовы. Да, да, не готовы! Программисты на заводе слабы, и значит, программы, все эти перфоленты будут составляться с опозданием, некачественно, без проверки… А наладчики? Где мне взять таких наладчиков, чтобы обеспечили бесперебойную работу станков с ЧПУ? Они же будут простаивать, преступно простаивать, заработки упадут, план сорвется, цех попадет в прорыв… Вы этого хотите?.. Или хотите, чтобы старые кадровые рабочие написали письмо ЦК о том, что вы, Максим Петрович, профанируете высокую идею? К этому уже идет. Вас же разделают под орех. Тот же Трошин со всеми своими наградами и дипломами навалится на вас так, что дым пойдет… И помощники у него найдутся. Многие, Заремба, вас тут не любят. Видно, есть за что… — Он закурил нервно, задумался. — Слушайте, а может, это вы их не любите? Ведь они, в сущности, хорошие люди. Благородные, способные на подвиг. Любое горе воспримут, как свое, любому посочувствуют. — Он затянулся дымом, помолчал. — Когда, например, ваша девочка заболела, сколько здесь было разговоров! Приходили ко мне советоваться: как быть? Чем помочь?.. А Тамара Кравчук… эта смугляночка… так, говорят, даже в больницу ходила. Хотела свою кровь сдать. Я мельком слышал…

— Кровь? — удивился Заремба.

— Точно! — кивком подтвердил Кушнир. — Дошли до меня слухи. Конечно, все это наивно, по-детски, я понимаю. Но ведь ходила же к профессору.

Зарембе кто-то из ребят намекнул, что цеховые девчата ходили в больницу, интересовались здоровьем Светы. Но чтоб кровь сдавать. Вон оно что… Выходит, Тамара… добрая душа!.. Вдруг он вспомнил о Рубанчуке.

— Анатолий Петрович, я слышал, в той клинике ваш брат новый корпус строит. Но работы затянулись, а новый корпус для них, сами понимаете… Не могли бы вы помочь, ускорить?..

— Какой корпус? — изобразил на лице удивление Кушнир. — А-а! Это там твоя девчушка лежит?

— Она в клинике лежит, где ее оперировать будут. Я просто хотел помочь врачам, может, вам удобно поговорить с братом?

— Естественно, — опустил свой крутой лоб Кушнир, и лицо его стало выжидательным. — Помочь, это всегда хорошо.

— Вы могли бы с ним поговорить?

— Поговорить-то я могу, да только вряд ли он меня послушает… Тут, видите ли, Максим Петрович, какое дело… Брат мой человек тоже подконтрольный, у него могут быть всякие неприятности, осложнения. Так вот он и решил больше не рисковать.

— Да разве строить больницу — риск?

— Не в больнице дело, — как бы подыскивая слова, произнес с расстановкой Кушнир. — Брат у меня — человек душевный, когда его хорошо попросят, не откажет никому. Ну вот, к примеру, он согласился построить домик вашему тестю… Понимаете? За два месяца отгрохали храмину! А теперь ваши же контролеры, Максим Петрович, что-то там копают. Насчет кирпича, цемента со строительства заводского профилактория. А он у меня мужик честный и прямолинейный. Я, говорит, не знаю, какой мне кирпич привозили, ворованный — неворованный. Я строил и все. А раз эти люди такие неблагодарные, не хочу!..

— Подождите, я что-то не пойму вас. Причем здесь больница? И какое к ней отношение имеет дом Курашкевича? Вы-то поняли, о чем я прошу?

— А не все ли равно? — искренне удивился Кушнир. — Вы родня с Курашкевичем. Вот брат и обиделся. Знаю я об этой клинике. Нет у него возможности, нет людей для стройки, понимаете? Да и вряд ли пойдет он навстречу вашей просьбе.

— Хитро получается, — усмехнулся Заремба. — Значит, клинику не надо строить, потому что Заремба родственник Курашкевича? Так, что ли, выходит?

— Не сгущайте краски, Максим Петрович, — Кушнир встал из-за стола. — Все мы люди. Я понимаю ваше желание помочь своим врачам. Ведь они будут делать операцию вашей дочери, соответственно, многое зависит от настроения их начальства, от их благосклонности к вам. Ведь так? Я бы рад вам помочь. Но сами понимаете… — Он развел руками. — От вас ниточка тянется. Кончик-то в ваших руках. Сами и распутывайте.

Заремба понял, что ему выдвинули беспощадный ультиматум: или твои контролеры копают дальше, или ты оставляешь брата в покое, и он, в порядке особого к тебе расположения, продолжает строительство клинического корпуса. Ты — брату, брат — тебе, ты — Рубанчуку, Рубанчук — твоей дочери… Вот так! Оставалось только принять этот ультиматум, либо его отвергнуть.

Заремба резко поднялся и вышел из кабинета.

После сцены в кабинете Кушнира не мог работать. Целый день ходил как в угаре. Прятался за мелочевкой. Подписывал наряды, утрясал графики…

Проходя по цеху, увидел склонившуюся к станку Тамару. Она работала спокойно и сосредоточенно. Он бегло поздоровался и пошел дальше. И тут же подумал: зачем же она пошла в клинику? Почему не сказала ни слова?

Их ничто не связывало. Никакой дружбы, никаких взаимных симпатий. Чисто служебные дела: вот чертеж, вот заготовка, подумай, Тамара, не торопись. Однако он постоянно ощущал на себе ее пристальный взгляд, пугливый, летучий, не прямой взгляд, а будто изнутри, скрытный, невидимый. Максим знал о ней немного. Рассказывали, что приехала из деревни, из полесской глубинки, где закончила восьмилетку, хотела остаться в колхозе, почти всем классом приняли такое решение — на общем комсомольском собрании, с речами, с песнями. Но тут умерла мама. А отец — пьяница беспросветный, после похорон совершенно остервенел, связался с какими-то прощелыгами, те цеплялись к Тамаре, она плакала, убегала к соседям. На отца жаловались в сельсовет, приходил участковый милиционер, брал клятвы, обещания… Но через день-другой являлись дружки, и все повторялось сначала… А однажды, по весне, появился у них в колхозе красавец-парень. Работал он электриком в районе. Все знали, что он отпетый бабник и кутила, знали, но с легкостью попадали в его сети деревенские девчата. Едва не стала очередной его жертвой и Тамара. Да вовремя опомнилась. Не долго думая, собрала свой чемоданчик. Отец, услышав ее возню, спросил, куда это она так рано собралась? «В город, — ответила, ни о чем не думая. — Я вам напишу…» «Напишешь?..» — то ли удивился, то ли понял отец и замолчал. А она прокралась в сени и вышла в предрассветную мглу. Автобусом добралась до Киева. Здесь ее приютила мамина родственница, у которой она и поселилась на первое время.

Максим вспомнил наконец, что эту историю ему как-то рассказывала Оксана Журай, подруга Тамары, женщина добрая и участливая. Может, Оксана что-то домыслила, довоображала, потому что просила Максима никому об этом не говорить. Мол, у Тамары и так хватает неприятностей. Была она замужем, почему-то разошлась, и теперь кукует в одиночестве. «Пожалеть бы ее, — сочувственно качала головой Оксана, — найти бы ей хорошего человека, век бы не нарадовался…»

После смены Заремба задержался у проходной. Он и сам еще не знал, о чем будет говорить с Тамарой. Благодарить — глупо. Сочувствие ей самой вряд ли нужно. Но он упрямо стоял и глядел на проходящих мимо, кивая всем своим многочисленным знакомым.

Наконец, она появилась. В модном ситцевом платье в клеточку, темные волосы густой волной падали на плечи. В руках тяжеленная сумка. Видно, в буфете набрала. «И правильно, — подумал Максим, — зачем по магазинам бегать, если все можно купить тут, на заводе». Вот и подшефный колхоз не забывает, овощи, мед все время подбрасывает по низким колхозным ценам.

Он догнал Тамару, пошел рядом.

— Ну-ка, давайте я вам помогу, нам, кажется, по дороге, — решительно сказал он и взял у нее сумку с продуктами. — Скоро маршрутку пустят по этой линии, не будете руки надрывать.

— Женским рукам всегда дело найдется, — улыбнулась Тамара.

— Женские руки нам, мужчинам, беречь нужно, — сказал Максим и невольно поморщился своему бодрому молодеческому тону. Не о том он хотел с ней говорить.

Шли молча. Не за что было зацепиться словом. Максим не знал, как повернуть разговор на больницу, на дочь. Как задать Тамаре вопрос, да и вообще, нужно ли говорить с ней на эту тему? С чего это он взял ее сумку и провожает ее? Ведь между ними действительно никогда ничего не было, кроме обычных деловых отношений.

Хотя нет… Вспомнилось прошлое лето. Стояла такая же жара, и они всем цехом выехали на Днепр, на далекий остров специальным речным трамваем. Желтый чистый песок, вербы полоскали в ленивой воде узловатые корни. Вот у этих корней, в густой тени он тогда удобно устроился с удочкой, и вдруг почувствовал, что кто-то сзади подошел и молча наблюдает за ним. Он почувствовал… именно почувствовал почему-то, что это Тамара. Она попросила разрешения посидеть здесь, рядом. Как васнецовская «Аленушка», обхватила колени руками и молча устремила взгляд в прозрачную воду. Потом разговорились. Он рассказывал, как ловил в Одессе бычков на причале, без наживки, просто на красную тряпочку. Он отдыхал тогда в санатории, и соседи подшучивали над ним: приобрел, мол, хорошую профессию, теперь может оставить завод и зарабатывать на жизнь ловлей бычков. Тамара вдруг повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, спросила: «А почему вы ездили один? Без Валентины Порфирьевны?» «Мы всегда отдыхаем отдельно. У нас так заведено… — он усмехнулся. — Чтобы не надоедать друг другу». «А я бы с любимым мужем только вместе, повсюду только вместе. — Она мечтательно посмотрела на поплавок, потом перевела взгляд на Зарембу. — Это же такая радость: вот так сидеть около воды и смотреть на ваши руки, как вы ловите рыбу!» И он невольно взглянул на свои руки, на удочку, потом на нее, она смутилась, встала и быстро ушла.