Чтение онлайн

— Вы стали интересоваться духовными категориями, господин Либ? — не удержалась от удивления Валькирия.

Тот, однако, отреагировал довольно сухо:

— Извините, я имею, в виду духовность иного рода, — произнес он почти торжественно и указал сухоньким пальцем на потолок. — Из тех сфер.

— Каких сфер? — довольно бесцеремонно переспросил доктор Рейч.

— Из тех, которые определяют наше существование и вообще величие человека как творения бога. Но об этом вам мог бы более компетентно сказать мой друг пастор Риттель, — отрекомендовал сидящего в кресле священника Генрих Либ.

Священник величественно, словно на богослужении, поднялся с кресла, и тут стало видно, что он высок и крепок телом. Черная сутана туго обтягивала довольно приметное брюшко, белый воротничок сиял элегантностью, оттеняя строгий облик пастора.

— Господин Риттель прибыл из Рима, где имел беседу со святейшим отцом. — Либ взял пастора под руку и с почти фривольной легкостью подвел его к Рейчу и Валькирии. — Прошу познакомиться. Господин Рейч, как вы знаете, готовится к дальней дороге. Ему было бы очень кстати ваше напутствие.

Теперь стало ясно, что Генрих Либ умышленно свел их вместе. И пастор, определенно зная, чего, собственно, от него хотят, придал своему крупному лицу еще более властное выражение и сказал тоном нескрываемого сожаления:

— Мне стало известно, господа, что вы вошли в прямые контакты с русскими медиками. Это верно?

— Да, — твердо ответил Рейч, — мы приняли приглашение и собираемся отбыть в Россию в ближайшие дни. Так сказать, на чисто профессиональной основе.

У Генриха Либа его слова вызвали двусмысленную улыбку.

— Ну… не совсем профессиональной, — вставил он фразу, которую можно было истолковать и как легкий упрек, и как полушутку.

— Да, я знаю об этом, — хмуро кивнул пастор.

— Что вы знаете, господин пастор? — раздраженно спросил Рейч.

Пастор медленно повернул к Рейчу свое тяжелое, обтянутое черной сутаной тело, окинул лицо Рейча оценивающим взглядом, помедлил с ответом и потом, будто не желая отвечать на дерзкий вопрос, заговорил медленно, тихо, словно читая проповедь:

— Святая церковь, господин Рейч, считает, что в ваших намерениях есть определенный элемент антиклерикализма. Даже более того — пренебрежения к богу. Не буду входить с вами в теологические дискуссии, ибо знаю отношение большинства медиков к проблемам теологии. Но, поскольку я прибыл от самого святого отца из Рима, думаю, вам было бы интересно знать его взгляд на данную проблему.

— На какую проблему? — перебил священника Рейч.

— Ту самую, которую вы излагаете в ваших научных трудах и, в частности, в ваших статьях. — Пастор взял с кресла газету и показал Рейчу как нечто опасное, почти угрожающее. — Вот, «Кельнише рундшау». Очень мудрено. И очень смело, господин доктор.

— О своей мудрости не мне судить, господин пастор, — все более раздражаясь, произнес доктор Рейч. — Ну, а смелым — это уж точно, можете мне поверить — никогда не был.

— Нет, извините меня, доктор, — возразил пастор, — в своих высказываниях вы более чем смелы… Вот, например, вы утверждаете, что ваши опыты и опыты русских медиков дают основание надеяться на кардинальный поворот в практике пересадок чужеродных органов. Вы мечтаете — тут так и напечатано: «мечтаете!» — о том времени, когда врачи смогут пересаживать и приживлять к человеческому телу органы всевозможных неразумных бестий. Таких, как обезьяна, собака, лев…

Рейч рассмеялся.

— Что касается львиного сердца, святой отец, то я лично от него не отказался бы. И, надеюсь, многие мои соотечественники тоже.

— Но Римская курия придерживается иных взглядов.

— Почему?

— Мы считаем, что это аморально, господин Рейч. — Голос пастора приобрел злобную резкость. — Недавно в Нью-Йорке толпа верующих чуть не растерзала одного врача, осмелившегося пересадить младенцу сердце бабуина, то есть обезьяны. Человечество на протяжении тысячелетий оберегало чистоту своей крови. — В глазах пастора промелькнула жестокость, густые его брови сошлись на переносице. — Насколько мне известно, вы, господин Рейч, были офицером германской армии и дрались за священную немецкую кровь… И мне очень печально, что вы не верите ни в чистоту германской крови, ни в ее духовную субстанцию.

— Но простите, господин пастор, — мягче заговорил Рейч, — кажется, Римская курия пока что и сама не может определить, где именно находится вместилище этой самой мифической духовной субстанции. В сердце, в голове или, скажем, в желудке…

— Не будем вести дискуссий на эту тему.

— Как вам угодно, господин пастор.

— Что же касается того, что нам угодно… то я хотел бы сообщить вам, господин Рейч, весьма неприятную для вас новость: наш духовный отец в Риме уполномочил меня наложить на вас эпитимию! Да, да, строжайшее наказание за проводимые вами опыты.

— Но за что? — в испуге воскликнула Валькирия.

— За то, что вы ищете контакты с атеистами на Востоке. За то, что вы бросаете вызов нашей церкви и нашей нации…

У Рейча задрожали руки. Он сделал шаг к пастору.

— Уважаемый господин Риттель, времена инквизиции давно прошли. Я не понимаю вашего ультиматума. — Он резко повернулся к Либу. — Мои глубочайшие извинения, господин Либ, но таким тоном со мной еще никто не говорил. — Он взял жену под руку. — Пойдем, Вальки.

— Другого тона вы не услышите, доктор Рейч! — воскликнул пастор.

Но Генрих Либ коротким жестом руки остановил Рейча, прервал запальчивость пастора. Сухо улыбнувшись, он всепрощающе взглянул на пастора.

— Святой отец, я прошу вас извинить неуравновешенность моего друга Герберта Рейча. Эти великие ученые! Что с них возьмешь! Да, приходится прощать гениям, — глядя на Рейча, Генрих Либ взял пастора за локоть. — Передайте святейшему отцу в Риме, что господин Рейч отправляется в Россию не с богопротивными намерениями. Не проклинайте, а благословите его. — В голосе Генриха Либа зазвенел металл. — Он пройдет дорогами, которыми шли наши гренадеры, наши танковые дивизии. Но главное… — тут Генрих Либ обратился к Валькирии, и его голос немного потеплел: — Вы должны помнить, мадам, что мы, немцы, всегда верим женщинам. Будьте же при вашем муже его добрым ангелом-хранителем, не дайте ему совершить ошибки. Его «альфа» должна принадлежать только германской нации!..

Вот что вспомнилось теперь Валькирии. Возможно, Герберт уже забыл тот день, полумрак огромного кабинета, мрачную фигуру пастора с газетой в руке, черную тень угрозы, прозвучавшей в словах священника. Но забывать такие вещи не следовало.

Рейчу не хотелось возвращаться к прошлому.

— Этот кликуша в сутане, похоже, тебя напугал тогда? Вместе с Генрихом Либом захотел взять меня в свои цепкие руки.

— Что поделаешь, Герберт, — вздохнула Валькирия, — другого выхода у нас нет. И тебе надо хорошенько подумать.

Он взял ее за кончики пальцев, пристально взглянул в глубину ее холодных зрачков:

— Ты права, Вальки, — произнес он с болью. — Мне надо очень хорошо обо всем подумать.

Он поцеловал ей руку. Потом коснулся губами ее холодного лба. Коротко, с некоторой чопорностью поклонился — не то иронически, не то с видом виноватого человека — и медленно пошел в дом.

Валькирия осталась. Достала сигареты, села в кресло, задумалась. Машинально взглянула в темную глубину аллеи и вздрогнула. К коттеджу приближался мужчина, в котором Валькирия интуитивно узнала Богуша. Как ни старалась она избежать встречи с ним, он все-таки пришел. Несмотря на такой поздний час.