Чтение онлайн

Они сели. Скамейка была пустая. Два голубя клевали что-то на асфальте перед ними, один белый, другой темно-сизый, почти черный. Максим заговорил первый. О предстоящей операции, о том, что все в клинике уверены в успехе, в благополучном исходе. Ведь должны соединить усилия два ведущих хирурга, знаменитых, может, самых великих в мире…

— Помолчи, — оборвала его Валя, неотрывно глядя на темно-сизого голубя, который суетился возле ее ног. — Главное, чтобы ты верил в успех.

— Я верю.

— Ну и хорошо.

— Ты тоже должна верить. Ты — мать.

Ее это как будто удивило. Повернулась к нему, брови ее нахмурились, в глазах появилась ирония. Какая же она мать? Она уже не имеет права, вероятно, называться матерью… После паузы вдруг пересказала содержание разговора с дирекцией театра. Она отказалась играть главную роль в предстоящем спектакле. Сама понимает, что свое уже отыграла. Актриса на фотографии в фойе, видимо, вышла в тираж…

«Неужели у них у всех так? — подумал он, вспомнив длинный ряд фотопортретов в темном коридоре. — Наверное, нет. Только у тех, которым случайно досталась слава, и они не смогли ее удержать. Выходит, Валя тоже случайная? Обманывала и себя, и публику, и режиссера… А может быть, некоторые прибегают к обману необдуманно, верят в свое призвание, борются, говорят, безумствуют, достигают временного триумфа, упиваются славой и не понимают, что это был простой мираж. Вот и у нее — мираж. Осталась только на фотографии… А теперь — озлобленное отчаяние, жестокий самосуд…»

— Я не могу оценить твои способности… Не мне о них судить, — сказал Заремба, тоже неотрывно наблюдая за голубями перед скамейкой. — Давай лучше подумаем о Свете.

— Давай, — как бы между прочим согласилась Валя.

— Операция вот-вот… ты сама понимаешь…

— Я все прекрасно понимаю, — она неприятно подчеркнула слово «все».

— Твой отец выгнал меня из дому, но он не может отнять моего отцовского права.

— Он не посмеет этого сделать.

— Тогда давай поговорим откровенно… Давай что-то решать. — Он повернулся к ней, увидел ее склоненный профиль, ее безжизненный взгляд. — Девочка не только тебя… знает… — Хотел сказать «любит», но удержался. — У нее есть еще и отец.

— Я же тебе сказала: никто у тебя отцовских прав не отнимает, — поморщилась Валя.

— И даже после операции?.. После того, как я уеду из вашего дома?

— Даже после этого.

Максим не мог понять Валентину. Она говорила быстро, словно не думала над смыслом сказанного, но в ее словах определенно имелся какой-то подтекст, которого он не мог понять. Странный голос. Отсутствующий взгляд. Отчужденность, почти враждебность. Разве он виноват в ее невзгодах, в ее актерском угасании?..

Валя достала из сумочки сигареты, закурила, отбросила на спинку скамьи голову.

— Ну, хорошо, не буду тебя мучить, Максим, — немного подумав, сказала она. Взяла его руку, слегка пожала. Ее пальцы были твердыми, холодными. — Дочь останется с тобой.

— Не понимаю! — сердито произнес он. Ее слова прозвучали как издевательство, насмешка.

Она медленно повернула к нему голову, ее побледневшее лицо стало спокойным, сосредоточенным, в голосе зазвучали деловые нотки. Тут, в этом городе, для нее, конечно, больше нет работы, тут она свое отыграла, а сидеть на мелких ролях, доживать свой актерский век «у озера», как какая-нибудь статистка, не собирается. И поэтому остается только одно: уехать отсюда. И как можно быстрее. Есть еще театры, в которых ее смогут оценить. К тому же при ее издерганных нервах — чистый воздух, горный ландшафт…

— В Сухуми, на Кавказ? — догадался Заремба.

— К другу отца, где нас давно ждут. Со временем, если, конечно, Света захочет, она сможет приехать ко мне. — Она минуту помолчала. — Только у меня такое условие: ты должен помочь отцу продать дом. Иначе мы утонем в долгах.

— Чем же я могу помочь? — удивился Максим.

— Должен ликвидировать заявление на отца и на Кушнира в партком.

— Ах вот оно что!.. Значит, я забираю заявление, Порфирий Саввич продает дом, ты уезжаешь с ним, и Света остается со мной. Я правильно тебя понял?

Она устало кивнула. Светочка, по ее словам, могла оставаться тут, в родном городе… И для этого не нужно ничего предпринимать. Напротив, надо просто чего-то не сделать. Чего-то? Пусть все останется, как есть. Как было до этого… Да разве он лучше других? Или святой? Жили ведь… И будут жить. Будут ходить под знаменами, и при этом красть, заниматься приписками, строгать металл на старых станках… Зато Светка будет с ним, не увезет ее с собой Валя в далекие края, под жгучее кавказское солнце. И он, Максим, уже сегодня, сейчас может сказать дочери: мы будем вместе, доченька! Слышишь? Будем с тобой вдвоем, родная моя!

— Ты согласен? — словно издалека донесся до него голос Валентины.

— Хотел бы, — холодно и как о чем-то обычном произнес Заремба.

— Что значит «хотел бы»? — вспыхнула Валя. — Хотел бы, но не можешь? Как тебя понимать? — в ее глазах промелькнули угрожающие огоньки, суровое предостережение.

— Поздно, Валя… все поздно… — тяжело повторил он. — Против своей совести не могу идти… Да и поздно уже. — Он опустил голову. — Я тоже, наверное… уеду отсюда.

— Но ведь ты же обещал?.. И потом, почему поздно? Исправить свою ошибку никогда не поздно!.. Ты должен пойти и…

— Это не ошибка, Валя, — покачал головой Заремба. — Надо платить… И за ошибки, и за дом… За все надо платить. Скажи своему отцу, что это его единственное спасение. Выплатить все до копейки… Я готов помочь всем, что имею. Займу, наконец. Но в позоре жить не могу. Не буду.

Она встала со скамьи. Лицо ее было мраморно гладким, неподвижным, ни капли боли, ни сомнения, ни жалости… Будто она уже переступила что-то в себе, страшное и наболевшее, и не было назад дороги, ничто не связывало ее ни с этим театром, ни с этим человеком, ни с прошлым.

— Проводи меня, Максим…

Они медленно пошли к Крещатику.

— Оставим эту тему… — сказала на ходу Валентина. — Я хочу знать одно. Хочу знать, почему ты так веришь этому Богушу, этому Рубанчуку, который мечтает только о славе, этим западным немцам? — И добавила с искренней простотой: — Ты действительно им веришь или только хочешь верить?

— Верю.

— Но почему?

— Потому что другой веры у меня нет, — сказал он убежденно. — Я сам мастер и верю мастерам. Особенно верю я хирургу Богушу. Антону Ивановичу.

— О нем, между прочим, разное говорят…

— Обо мне тоже говорят. Даже анонимки пишут в руководящие инстанции, — горько усмехнулся Заремба. — А я, как видишь, не такой уж страшный.

— Только очень влюблен в себя, — сказала с иронией Валентина. На нее накатилось внезапное прозрение, а следом пришли тоска, и позднее раскаяние, и еще, наверное последняя капля надежды, что не все потеряно, что это она во всем виновата, потому что не смогла его полюбить, не хотела от давней своей страсти избавиться. Они остановились около подземного перехода. — А что ты собираешься сегодня делать? Говорят, у тебя есть любовница?